За плетнем в глубине огорода виднелись яблони, и между ними в снеговой шапке — стожок, где-то там, где сегодня увидел я красные мальвы.
Потоптавшись на дощатом переходе, мы направились в глубь двора и остановились там в зимнем затишье — между хлевом и домом. Днем от стожка к хлеву носили сено, и в воздухе еще держался запах сухой летней травы. Голова хмельно кружилась от него после поездов, вокзалов, казарм и душного клуба. Так хорошо и уютно было в затишье двора, что и говорить ни о чем не хотелось.
Галка от холода вскоре запереступала с ноги на ногу, и я, заметив это, неожиданно для себя поднял и посадил ее на перекладину прислоненной к стене чердачной лестницы. От такой моей прыти Галка смутилась.
— Зачем ты? — тихо сказала она, уже сидя на лестнице.
И я понял, по голосу Галки понял, что «выходка» моя ей приятна.
— Ты же устала!
И как только громко сказал я, в будке под хлевом проснулась на чужой голос собака. Отозвалась истошным захлебным лаем.
Галка спрыгнула с лестницы и устремилась к будке: она боялась, что лай разбудит домашних и те выйдут во двор. Я пошел следом.
— Шарик, Шарик! Успокойся! Ляг иди… — уговаривала она рвущегося ко мне пса, ярость которого была непонятной: ничего худого я Галке не причинял.
Шарик же лаял.
— Спрячься от него, — посоветовала Галка, когда я приблизился к будке, чтобы как-то попробовать подружиться с Шариком.
Я отошел за угол дома на прежнее место. Уняв наконец пса, Галка вернулась. Я опять посадил ее на перекладину и взялся тереть сквозь варежки Галкины руки, разводить и хлопать ими одна об одну. Но делал я это негромко, помня о потревоженном Шарике. Галка молча поглядывала на меня. Все-таки молодец я, что пошел провожать ее в сырую метельную полночь, да еще к самому дому.
Не знаю, кому из нас эта встреча была нужнее: Галке ли, занятой от темна до темна на ферме, или мне, очутившемуся на родине в отпуске и терявшему голову от присутствия девушки? Вероятно, обоим. И оба мы одинаково ей радовались. И оба не спешили расстаться: как знать, что впереди ждало каждого из нас?..
Я держал Галкины руки, в то время как сама она оставалась на ступеньках лестницы. Сидела, не придерживаясь, и лестница от шевеления Галки чуть покряхтывала, На какой-то миг я отпустил ее руки. Без опоры и равновесия Галка качнулась вперед и ухватилась испуганно за мои плечи.
Лицо ее оказалось рядом с моим, и так близко, что мы даже стукнулись лбами, и я, забывая обо всем, поцеловал Галку в щеку.
— Ты что? — изумилась она. — С ума сошел!
— Да как-то нечаянно… — оправдывался я. — Само собой…
Вслед за моими словами пугающе загремела у будки цепь. Разнесся остервенелый собачий лай. Шарик точно досадовал, что я не ушел, что так легко и просто обманули его собачье чутье, мешали спать, вынуждая то и дело вылезать из нагретой будки.
Опять Галка унимала Шарика. Опять уговаривала и возилась с ним. В конце концов она успокоила пса и на этот раз. Но теперь говорили мы только шепотом. И как только забывался я и заговаривал громче, из будки сразу же доносилось собачье рычание. Мы снова затаивались, снова слышалось лишь наше дыхание.
— Знаешь, Петро, у меня ноги озябли, — шепнула Галка. — Пойду носки в печурке возьму. И варежки заодно погрею. Подождешь?
— Подожду.
Галка была в худоватых сапожках, в них она и танцевала в клубе. Почти бегом она побежала переобуваться в дом. Я тихо ждал во дворе и прикидывал, сколько мы еще простоим и как быть и вести себя дальше…
Когда Галка вернулась, вслед за ней на снежном крыльце грузно заскрипели чьи-то шаги: Шарик все-таки вынудил кого-то подняться с постели.
То была Галкина мать в наскоро накинутом на плечи полушубке.
— Кого тут ночью носит? — спросила она, вглядываясь с крыльца.
Мы молчали.
— Галка, ты, что ли? — повторила она.
И Галка нехотя подтвердила, что во дворе действительно она.
— А кто это с тобой? — продолжала допытываться мать.
— Да никто…
— На кого же брешет собака?
— На меня…
— Что-то раньше не лаяла. Ну смотри, опять на ферму проспишь, — проворчала мать.
— Не просплю. Сама встану.
Любопытство матери немало смутило нас. Интересовалась мать, конечно, нарочно, сразу узнав, что во дворе нахожусь именно я, сосед их. Из служивших в армии только я один и был в это время в отпуске, и по шинели было нетрудно разглядеть и узнать меня. И это притворство, и то, что мать вышла и теперь медлила возвращаться, раздражали и меня, и Галку.
— Шли бы в дом, — сжалясь над нами, предложила Галкина мать. — Простынете во дворе.