Правда, рыба почему-то не ловилась сегодня, а точнее, бралась одна мелочишка, которую и везти-то домой неудобно, а надо бы окупить чем-то поездку.
На ушицу наудив, Глеб и Никита подплыли к берегу.
— Как улов? — спросил их Олег-кардан.
— Предлагаю утром поехать и посмотреть древний областной город, — предложил Никита.
— А что? — поддержал Глеб. — В самом деле, махнем. Июльский клев все равно ненадежен.
— Идея! — подключился к ним и Олег-кардан, бросая в лодку каски и садясь плыть.
— Каски-то зачем? — подивился Глеб.
— Так, сувениры на память.
Ржавые каски военных лет были приметами здешних полей, и наезжавшие сюда рыболовы их обычно не трогали, как оставленные чьи-то кости. Они были вдобавок чужими, вражескими, и рука подавно к ним не тянулась.
Никита сидел на веслах. Лодка упругими толчками подвигалась к пристани. Звук уключин и вид воды завораживали.
— Поискать бы получше, не только бы каски нашлись здесь, — высказался Олег-кардан.
— Что же еще может быть?
— Чем рыбу глушат.
Никита с укором взглянул на товарища.
— Олег, а встречались мы где-то? Встречались! — допытливо проговорил Глеб.
Кашлянув и сплюнув, Мирошник насупился:
— Мы с тобой видимся впервые. Так что не ломай голову…
Могли они, конечно, где-то и видеться, размышлял Никита. Дружба с Олегом у него самого завязалась на пограничной заставе. Ефрейтора Мирошника временно освободили по болезни от нарядов и караулов, поручив ему «наличную» живность заставы: свиней, лошадей, корову. Изо дня в день он исправно носил к скотному помещению бочки и вилами ворошил навоз, пока не прижился основательно в новой обязанности. Охотно согласился затем и на общественную нагрузку — быть комсомольским секретарем. Вел дело с понятием, толком и аккуратностью. Таким и запомнился. После демобилизации Никите посыпались от него письма с описаниями улицы, на которой жил в районном городке его сослуживец. «На следующий год куплю машину — обязательно куплю!» — писал Олег Мирошник. Связь между улицей и намерением покупать машину, по совести говоря, была для Никиты Пасечникова, работавшего к тому времени на заводе, в общем-то не совсем и понятной. Сослуживец по заставе, вероятно, намеревался пригласить его в гости, чтобы показать на машине кран.
Но вместо этого прикатил вскоре сам с намерением во что бы ни стало остаться в столице…
После женитьбы Никита предложил друга освобожденным секретарем цехового комитета комсомола, ссылаясь на армейский опыт. Мирошник взялся за дело охотно. Однако частые выпивки, к которым привык он в своем городке, вынудили быстро покинуть этот пост. С дипломом инструментальщика его перевели работать на склад. За новый пост Мирошник уцепился хватко. Неистребимая привычка рано повелевать да верховодить, быть, что называется, врожденным начальником, вынуждала держаться дальше осмотрительнее, ждать, когда сызнова подвернется случай взлететь по новой руководящей стезе. Он заочно окончил политехнический институт, но на инженерную должность не рвался и почем зря впредь не пил, оставаясь завскладом.
На работу и домой ездил отныне на машине. Общественный транспорт с его сутолокой был как напоминание о чем-то неудобном, раздражающем, созданном исключительно для простаков, невезуче-наивных и неспособных добиться лучшего. «Ты веришь, — откровенничал он с Никитой, — я по-другому себя почувствовал. Я бы, наверное, давно загнулся, не купи «Жигули».
Никита молчаливо и мудро выслушивал наивные оправдания, хорошо понимая, что причиной раздражительности Олега-кардана являлся не общественный транспорт, а многолетние попойки. И все сильнее, все ощутимее опостылевало некое оголтелое стремление Мирошника поуютней устроиться, создать гнездо из чего-то такого, что принято называть престижным, редко встречаемым, из материала более прочного и надежного, чем сучья и хворост.
Следом за женитьбой и пропиской Мирошник через год получил двухкомнатную квартиру с лоджией. Теперь Никита заставал у него знакомых и родственников — бывший сослуживец удовлетворял тщеславие перед земляками. Длилось это лишь на первых порах, в последующем двери для приезжих закрылись.
В воскресенье однажды Никита и председатель завкома собрались за город. Увязался и Мирошник. Дорогой он проявлял к председателю учтивость и внешне безобидную простоватость. А к концу дня буквально влез в душу, расположил, и в скором времени в завкомовской папке появилось заявление Олега Мирошника на трехкомнатную внеочередную квартиру — с приложенной к заявлению справкой о болезни ребенка. Никита только дивился, как умело «обуздал» его друг ситуацию с загородной поездкой. Квартиру дали с соседствующей генеральской, и в связке ключей Олега-кардана прибавился ключ от коридорного дверного замка на площадку. Никите со своей женой довелось попасть в гости к ним. Казалось, недолго и пробыли, но дома он заметил жену непривычно взволнованной. Она рассказала Никите, как ей жаловалась и даже тихо всплакнула жена Мирошника — от бесконечных измен, деловых загулов и разного рода темных дел мужа. Никита и сам убедился после, оказавшись с Мирошником в доме отдыха. Друг его смотрелся карикатурно среди отдыхающих. В столовую являлся навеселе, в роли гуляки-ухаря. Но утром вставал едва ли не первым и сразу же рвался на массаж. Медсестра вминала и мяла его тело, стараясь, чтобы пациент меньше потел и не шибало бы резко никотином и водочно-пивным духом. Был еще массаж душевой, где Мирошника хлестали по животу и по заплывшим лопаткам тугой водяной струей — сбивали вес. И собранная, ухоженная медсестра норовила натянуть при виде Мирошника хирургические перчатки. Бывший сослуживец покряхтывал, пускался в шуточки и безусловно догадывался, что о нем думают. И, вопреки мнению о себе, пытался продлить процедуру. Женщина разгадывала намерение и резким движением выключала воду. Никите становилось совестно за товарища. В комнате Олег-кардан, по обыкновению, находился в трусах и майке, открывал в таком виде дверь и ложился курить в присутствии гостя, считая это обычным делом.