Но сейчас обо всем этом Никита старался не вспоминать. Ему хотелось поискать журавлиные болота. Беженцами везли старух и детей туда, почитай, полдня на военных машинах. На весенней дороге машины буксовали, тошнило от качки, и бабка Поля сухоньким кулачком била в стенку кабины, требуя остановки.
Сколько раз затем рассматривал Никита сохранившуюся фотографию с бабкой. В белом платке и байковом сером платье, с усталыми, на подол опущенными руками, улыбчиво смотрела она в фотообъектив с краешка вынесенного для нее к бревенчатой стене стула. А рядом стоял стройный, с напряженно сомкнутыми губами, простоволосый мальчуган — ее любимец Никита. За штакетником виднелась единственная в огороде старая яблоня, и тень от нее ложилась на палисадник. Угощать ребятню белым наливом хозяин разрешал одному Никите. Свое яблоко бабка норовила уступить любимцу, говоря, что «источились зубы». Поди, давно уже нет и самой бабки, и яблони…
Перед обратной дорогой Олег-кардан загружая суетливо багажник. На вымытой дождями дороге у заброшенной кузницы он подобрал рукоять кавалерийской шашки, а к двум каскам добавил третью, найденную во дворе, под поветью узрел маленький домашний топорик, о котором давно мечтал для дорожных дел, отнес также в машину, не спрашивая позволения. С темнотой укладка закончилась.
Чуть свет были в пути. На обочинах то и дело белели пирамидки могил с накинутыми в День Победы венками. Пирамидки тянулись без конца вдоль дороги. Но стоило свернуть к проселкам — и они исчезали, собираясь уже под окнами сельсоветов и старыми липами, где жили люди.
Показался город. С моста над железной дорогой разом сверкнули купола собора, удивленно застывшие в глубоком голубом небе.
Глеб Остроумов у киоска купил газеты, но читать решил после осмотра собора. В честь петрова дня в соборе шла служба. Под древними стенами оставили на ключ запертую машину.
Олег-кардан шел молча последним, будто полз с одной ступеньки лестницы на другую. Его подождали.
— Прошу в церкви не застревать, чтобы не ехать потемну, — предупредил он.
— За такое беспокойство, Олег, я не забуду тебя в своем завещании, — ответил Глеб.
Внутри собора плыла музыка, похоже, включали запись. Неспешная цепочка огибала пожилого священника, осенявшего ее легкой рукой. Олег-кардан расхаживал бесцеремонно по храму, в то время как Глеб и Никита предпочли остаться у входа. На многих лицах угадывались горестные отметины военного пережитого. Почти не виделось стариков, в большинстве — старухи. Попадались на глаза и взрослые девушки, почему-то целовавшие восковую руку священника с покорным непонятным благодарением. С любопытством разглядывала убранство храма стайка девчонок, чьи судьбы, по сути, еще и не начинались.
Олег-кардан, осмотрев собор, подошел к ним:
— Вот бы высечь, чтоб не ходили!
Девчонки испуганно поспешили к выходу.
На громковатый, настырный голос обернулись старухи, осуждающе зашептались. Рыбацкая тройка, двое из которой были в застиранных зеленоватых штормовках, смущенно поторопилась уйти. В штормовках входить, конечно, не следовало. Понял это Никита с запозданием.