А догадавшись, захотел разглядеть осудивших старух как следует…
— Канитель только разводят, — ворчал, не утихая, Олег-кардан. — Учились бы лучше. Да своими домашними делами занимались, чем здесь болтаться.
— Собор не место для полемики, — прервал его Глеб. — В нем чтут историю. Школьником я тоже бывал в московских церквах и храмах. Любил историю, а не религию в ней, как ты полагаешь.
Никита в их спор не вмешивался. Перепалка затягивалась. Выросший на старом Арбате, Глеб пустился рассуждать, как бегал он в детстве по соборам и изучал их.
Никиту потянуло назад, к старухам, И в тот момент, когда он вглядывался в их лица, когда сомневался в собственных предположениях, понимая, что в старости много схожего, хотя что-то и упрямо внушало ему, что надо бы перепроверить, убедиться, в соборе в тот момент кончилась служба и начали расходиться. Он успел от дверей заметить, как под руку подвели к священнику одну из старух, и кругом заперешептывались. Священник выслушивал и согласно кивал. А высохшая старушка, близоруко щурясь, неторопливо делилась с ним то ли горечью, то ли иным каким наболевшим соображением… Согнуло, сгорбило человека время, и посох, на который она опиралась, оказывался над головой ее. Высказавшись, она направилась к выходу, и Никита, как только бабка приблизилась, затревожился сильнее и, опасаясь, что упадет она, поддержал под руку. Из-под темной косынки ворохнулась седая белая голова, благодарно глянули прежде зоркие с остатками синевы глаза. От взгляда он едва не споткнулся, и если бы это случилось, они упали бы с бабкой на самом пороге храма. Ненадолго затенили они просвет — робкая фигура старушки и крепкого в рыбацкой штормовке молодого мужчины.
Перед ним была бабка Поля, сомнений больше не оставалось. Мысленно он тут же прикинул, что ей перевалило за сто — такого не мог он представить и никому не поверил бы, если бы рассказали. Ему хотелось мгновенного подтверждения.
— Никита я, Пасечников! Журавля, помните, хоронил? — он наклонился и почти крикнул, пока бабка медленно ставила ногу с порожка на землю.
— Как не помнить, — словно бы о само собой разумеющемся откликнулась она. — Как журавлят-то своих не помнить. Лыково звалась деревня, уж прошло, прошло-то сколько, а не забылось место-то, не забылось… Ну, а ты, Никитка, помнишь ее?
— Конечно, помню!
Она качала головой, дивясь и своей и его памяти:
— Не привелось больше съездить туда, не с кем… Да и стара стала. Сыновей, ты их не знал, поубивало в войну, дочки перемерли, а я живу. Все живу. — И старушка виновато улыбнулась, как бы прося прощения: — Живу в дочериной комнате. Жена-то у тебя есть?
— Есть.
— В Лыкове-то небось перемерли многие. Там уж нас и вспомнить-то некому. Яблоньки, наверное, нет. А взглянуть и неплохо бы. На этом свете на что ни посмотришь — себя увидишь. Это почему живу-то? Это не за себя, за сыновей, за пятерых полегших, не добравших свое, отживаю теперь за каждого из них, гляжу их глазами, думаю за них да и не расстанусь никак с этим светом-то. А так давно бы пора…
Они стояли рядом, рыбаки-дружки и старуха с клюкой. Стояли у стен собора. И Олег-кардан, по-мальчишески пряча за спину в кулаке зажатую сигарету, спросил:
— Зачем вам сюда ходить? В ваши-то годы.
— А я не о боге пекусь. Я затем, милай, пришла, что тревога нонче большая. Все про войну да про войну. Вот и наведалась к батюшке, сказала, что в небе-то у нас непорядок. Ты, говорю, передай, дескать, начальству-то главному по церквам, пусть-ка обяжет проповеди читать в защиту небушка-то, дело-то божье. Как послушаю телевизор, так и жуть берет, что с небом-то делают американцы-ии… Его-то родные, — показала она костлявой рукой на Никиту, — в партизанах были, а меня при детях в эвакуацию послали. Я у них, журавлят, за командира считалась, думала, что больше-то не станут воевать. Средненький мой, Петруша, вовсе недалече полег, в деревне Еремино, что в стороне к болотам. Вот ежели поедете, гляньте на могилку в Еремино. Сказывают, Петенька на ней обозначен. Сделай старухе милость, Никитка, узнай, может, смылась дождем фамилия-то наша, а?
— Узнаю, бабушка Поля. Узнаю, — заверил Никита, толком не представляя, как сделает это.
Его ученый сосед, Глеб Остроумов, пришел на выручку.
— Взяли бы и поехали с нами? — предложил он, слушая сосредоточенно старушку.
Никита обрадованно начал убеждать бабку. Олег-кардан легонько прокашлялся, затянулся, пуская дым в сторону.