— Мне ужасно хотелось в дорогу, — оправдывался перед другом Никита. — И я не мог отказаться. Дорога для меня — что добрая осень. Вот стою на ней и не могу не поделиться. Человек чем сытее, тем дурнее. Нет для него меры. Дай, не знаю чего, но дай.
— И что с того?
— Лучше, конечно, никто не сделается. Совестливее не станет. За семь лет в столице Мирошник получил две квартиры, одна лучше другой. Трехкомнатной добился по врачебной справке, якобы из-за близости дома к телевизионной башне.
— Так взял бы и поменял?!
— Предпочел получить новую. И где ты думаешь?
Глеб недоуменно пожал плечами.
— В продуваемом ветрами зеленом квартале.
— Но ты ему больше не понадобишься, верь мне. Ты им использован до конца. Использован, крадучись, по-тигриному. А бабка, землячка твоя, похоже, разбирается в людях лучше, чем ты. Что-то она почувствовала неладное в нашей компании…
— Конечно! Она бы и поехала на могилу сына, не промолчи он!
— А теперь ты, Никита, послушай. Он узнал меня. Узнал сразу. И нервничал, боялся: вспомню.
И услышал Никита недолгий рассказ.
В пути Глеб словно бы разнимал створки морской ракушки. Разнимал с натугой, усилием. И створки в конце концов подались, напряжение спало и с четкой ясностью вспомнилась недавняя летняя ночь.
Глеб Остроумов подмосковной электричкой приехал на Киевский вокзал. Метро практически закрывалось, такси не было. Выручил шабашник, согласясь везти на старый Арбат за тройную плату. У дома Глеб протянул водителю деньги и ожидал сдачи. Мелких не было, и шабашник поехал разменивать. Глеб ждал. Шабашник не возвращался: ни через десять, ни через двадцать, ни через тридцать минут. Глеб не только не выгадал, но и немало потерял времени, чем если бы пошагал от вокзала к дому матери. Вот откуда запомнил он запахи курева, одежд, машины и волосатую руку, взявшую неторопливо плату…
Добраться в Лыково они теперь не могли. В понедельник назавтра их ждали на работе и дома. Ехали рыбачить дорогой одной, а возвращались — разными.
— Напрасно я открыл ему озеро… — сожалел Никита. — Он и в самом-то деле однажды приедет и глушанет назло. Он все раздобудет, если захочет.
— Насчет глушения утверждать не берусь. А вот до последнего карася — выберет. Возможность только была бы.
Глубоким вечером на попутках попали они на городской вокзал — без вещей, без еды, с дорожной небольшой суммой в карманах. Вокзал в конце недели был полон народу. Стояли в очереди у касс и уселись затем в привокзальном сквере в ожидании московского скорого.
— Как думаешь, кем бы он в войну был? — спросил Глеб Никиту.
— Кем… Да уж вещевым мешком не ограничился бы.
— Верно говоришь. Он и медальку бы приколол, показать, что участвовал, — добавил Глеб.
И в своих откровениях с запоздалым раскаянием вспомнили оба незнакомую женщину с коровой и хворостиной, в своих краях, на родной дороге оцепеневшую от водительских матюков из бешено пронесшейся мимо машины. Вспомнили и засожалели, что видели ее мельком, раз всего. И не остановили машину, не извинились.
Да и то сказать: время нынче принадлежало скорости.
ПРЕОДОЛЕНЬЕ
В юности перед уходом в армию работал Васька Лазарев старшим железнодорожным кондуктором. Работал недолго, но навсегда запомнил свои ночные, вечерние, зимние и летние поезда. До сих пор не забыл сигналы, которые подавались, когда прицепляли и отцепляли вагоны. Днем он помахивал над головой развернутым желтым флажком, а ночью фонарем с желтым или белым огнем, и это означало — двигать локомотив вперед. У ног — подавать назад. Вверх и вниз — сдать тише. Круговые движения — остановиться…
В восемнадцать лет мало кто попадал на такую работу. На товарняки еще могли взять, а на пассажирские и говорить нечего: требовался опыт. По мнению же Васьки, работа на пассажирских была куда проще: не сцеплять, не отцеплять — сиди и скучай в закрытом тамбуре. Хотя возить людей считалось конечно же делом более ответственным.
Знать и делать на товарных поездах следовало куда больше, чем на пассажирских. В обязанности кондукторов входило правильное размещение и крепление автомобилей, тракторов, леса, контейнеров, шпал, колес и разного другого груза, о котором пассажирские бригады имели лишь смутное представление. Кондукторы же товарного обязаны были это знать.