Я стоял подле Галки молча, не отзывался, опасаясь встревожить собаку. В доме спало целое семейство, и делать там было нечего.
— Зайдем скоро, — ответила Галка, желая, чтобы мать ушла. — Не закрывай.
Мать скрылась за дверью. Собака молчала. И мы опять были вдвоем. Я смелел все решительнее и настойчивее. Галка всячески сопротивлялась, отталкивала, но я обхватил за ее спиной лестницу и принялся целовать Галку.
И в этот-то момент произошло самое неожиданное.
Под моими руками, да от двойной еще нашей тяжести лестница неожиданно затрещала, заскрипела, а затем звучно переломилась, и Галка, а с ней и я рухнули разом в снег под стену дома. Верхняя половина лестницы вдобавок больно ударила меня по спине. Но и это было еще не все.
Падая, Галка испуганно закричала. Она была подо мной, и это удвоило ее страх и испуг. На крик хозяйки рванулась собака. Не успел я опомниться и встать на ноги, как остервенелый Шарик уже рвал и кусал мои сапоги.
Звеня и мотая оборванной цепью, он решился всерьез не только проучить, но и разделаться со мной. Злобный рык его и дыхание слышались рядом с моим лицом, Я двинул Шарика ногой, и так удачно, что, скуля и визжа, он откатился в сторону, я, не теряя времени, вскочил мигом на ноги и помог подняться перепуганной Галке.
Но и Шарик не дремал. Разозленный и взбешенный, он полагал, что я чем-то серьезно обидел хозяйку и его долг немедленно за нее вступиться.
Он схватил с новой силой сзади полу моей шинели и мгновенно дернул ее на себя. И перешитая моя перед отпуском шинель затрещала, как натянутая палатка. Наверное, Шарик раскроил бы ее до самых плеч, но спас хлястик. Спас меня от полного позора и поражения.
От холода ли, от досады ли, я ощутил морозный озноб. И с ужасом уяснил себе: какую же небывалую месть мне уготовил соседский пес. Худшего и не придумаешь перед отъездом.
Я метнулся к изгороди за палкой. Мигом выдернул ее и устремился к Шарику. Но пес, видно сообразив, что наказал меня предостаточно, удовлетворенно потрусил, волоча цепь, к будке. И сразу забился там в задний угол, полагая, что сполна проучил и допек меня.
В окнах дома вспыхнул свет. Скрипнули двери, и на пороге с ухватом в руке возникла Галкина мать. Теперь она заговорила уже решительнее:
— Да что тут творится сегодня? Галка, я тебя спрашиваю?! — И мать грозно подступила к нам.
Ушибленная и не на шутку напуганная, Галка лишь всхлипывала.
— Иди в дом сейчас же! — приказала мать.
Галка скрылась покорно в сенях.
— А с тобой мы поговорим еще! — бросила мне Галкина мать, направляясь к крыльцу.
Оставаться больше в их дворе я не решился, да и нужды не было. Бросив выдернутую из плетня палку и собрав сзади полы шинели, я поплелся с соседнего двора к своему.
В магазине днем, куда я побежал за сладостями, чтобы отметить проводы, меня увидела Галкина мать:
— Пойди-ка сюда, солдатик. Пойди, пойди…
Я приблизился, одетый в отцовский кожух.
— Лестницу принесешь! Свою! И сегодня же! — командирски приказала Галкина мать и пошла как ни в чем не бывало.
И я понял, что о поломанной лестнице и моем позоре узнает теперь вся деревня.
Так оно после и вышло.
Я пообещал и, конечно, принес лестницу. Но сделанную не мною, а отцовскими руками, стоявшую у нашего дома для лазания на чердак. Я тащил лестницу не улицей, а по заваленному снегом огороду, прямиком по сугробам — подальше от любопытных глаз. Напишу в письме, прямо с дороги, отец поймет, рассуждал я.
Отнеся лестницу, я взялся чинить шинель: до отъезда оставались считанные часы. Починить ее надо было так, чтобы ни один патруль не придрался, чтоб никто не заметил, провожая меня, и чтобы мог дослужить я в своей шинели до конца срока. Я колол иглой пальцы и сокрушался, что не смог, не сумел, как другие, провести отпуск без приключений и пересудов.
Все стою я и разглядываю обильно заросшее место былого Галкиного дома. Ладонью трогаю давно остывшую печь. И как бы мысленно говорю ей: «Спасибо, печь, что в сырые метели грела ты варежки и носки для Галки».
Поздней осенью замечаешь иной раз в сквозящих осенних сучьях опустелые птичьи гнезда. Сиротливо темнеют они после лета, покинутые выросшими птенцами. И если птиц вблизи дома не трогали, если их не пугали, весной они вновь вернутся, подновят покинутое жилье и поселятся.
У людей по-другому. В свой дом люди возвращаются реже птиц. Братья и сестры Галки выросли и разъехались. Уехала в город и сама Галка. Мать продала дом и перебралась к детям. На усадьбе остались печь, березы и яблони, устало хранящие ее запустение и тоску о парнях и девчонках, которым и тесно и привольно было в родных подворьях.