Старший сын Коля работает на заводе токарем, учится вечером в техникуме. Дома ему нет никакого покоя, хотя возвращается Коля только, чтобы переночевать, зная нашу обстановку. Вот, к примеру, вчерашний день. Сын Коля сидел и чертил схему. Вдруг Родичев, мой муж и отец Коли, подлетел к сыну и отнимает у него чертежную доску, а потом начал ее ломать и рвать чертежи, Колины документы. Ну сын оттолкнул его от себя и продолжал делать свою работу. Но муж Родичев на этом не успокоился. Он взялся бросать с балкона семейные тапочки, крича: «Сейчас все повыбрасываю и поломаю! А потом и вас всех выкину!»
Вот такова наша жизнь, товарищ начальник. Причем это очень часто повторяется. Примите срочные меры. Терпение мое окончательно лопнуло. Родичева М. П.»
Некоторое время в трубке держалось молчание. Девушка примиренчески откликнулась первой:
— Ты думаешь, показывать это письмо?
— Кому?
— Отцу, кому же.
— Надо взвесить…
— Почему? Что тут плохого?
— Писалось оно, по-видимому, вслед за домашней ссорой, сгоряча. И студент унес заявление от матери. Он, мне кажется, просто не верит, что можно исправить отца таким образом. Он, пожалуй, надеется на что-то другое.
— На что же, по-твоему?
— Откуда мне знать, Лида.
— Но рассудил ты и разобрал прямо как следователь. Я, знаешь, подумала: в письме вчерашняя дата. Когда же оно тогда в портфель попало?
— Я повторяю, парень утром мог унести его. Вот тебе и разгадка.
— Ну, что еще скажешь? — спросила она, становясь прежней и со знакомым шелестом складывая бумагу обратно.
— Скажу вот что. Одним знания задаром даются: бери, да не хочу, а другим приходится их добывать, как вечернику Родичеву.
— Допустим, что так. А у меня, как ты думаешь? — с детским наитием тут же потребовала она ответа.
— Сама, сама берешь, — полушутя, полувсерьез ответил он.
— Спасибо. А письмо все-таки я решила отдать отцу.
— Заче-е-ем?
— Затем, что вдруг Родичев-старший опять придет пьяный? Я, знаешь, попрошу, чтобы папа с ним прежде поговорил. Для отца чужих бед не бывает.
Лида намеревалась что-то добавить, но в это время к ней вошла мать и требовательно попросила ложиться:
— Единственный свободный вечер и тот на телефоне сидишь!
Девушка не перечила, зная характер матери.
— До завтра… — успела шепнуть она. И трубка зачастила прерывистыми гудками.
Поздний звонок встревожил его.
— Не могу заснуть, — услышал он голос Лиды. — Я потому проверяла чужой портфель, что подумала, а вдруг это случилось бы с моим сыном? Вдруг он попал бы в такую ж беду? Думаю вот, думаю. И как-то не могу заснуть. Дай, Игорь, мне слово…
— Слово?
— Да.
— Какое?
— Если когда-нибудь будешь растить ребенка, пообещай рассказать о нашей находке, об этом чужом портфеле. Ну, обещай же, обещай, чтобы я спокойно заснула? Я жду.
И она впрямь ждала, пока он не ответил.
ЛИЧНАЯ КНИЖКА
О память сердца! ты сильней
рассудка памяти печальной…
В томительно жаркий день с синевой в вышине и белыми облаками я отправляюсь на пустынное сельское кладбище, заросшее березняком, вездесущей крапивой, ольхой и густым малинником. Окружают и стерегут они покой на песчаном бугре, где видны деревянные и металлические кресты за ветхими скупыми оградами.
Я хожу между ними, пытливо разглядывая осевшие, запущенные могилы. Время словно бы замедляет здесь течение вечности. На кладбище мне хочется постигнуть когда-то неуясненное и забытое, понять покой окружающего. И в этом постижении на время слиться самому с безбрежностью неба и далей.
Не знаю, доводилось, ли другим ощущать нечто подобное, но, с тех пор как я обнаружил л и ч н у ю к н и ж к у, мне хочется чаще брести через прогретую рожь полевой дорогой, той самой, что ведет к забытому сельскому кладбищу. Сухих жарких дней в полусеверном лете выпадает немного, и зимой вечерами я осмысливаю их в своей городской квартире.
Кольца деревьев, как полагают, это память, прожитые деревом годы. Собственная же моя память чем-то похожа на эти кольца. Любое из воспоминаний — то же кольцо: кольцо памяти на обнаженном срезе.