Загонов решил позвонить вторично.
— Что вы волнуетесь? Ждите.
— Скоро ночь, потому и волнуюсь.
— К вам придет участковый инспектор. Мы сообщили ему.
— И как скоро он будет?
— Как освободится.
Безразличный ответ подлил только масла в огонь. Медленно и упрямо закипело негодование. Происшествие вроде как примут к сведению. К тому же экспертов посылать, похоже, не будут. И одно за другим у Загонова ворохнулись предположения: либо стрельба по окнам — обыкновенный, рядовой для милиции случай, либо его, Загонова, сочли за человека с причудами. Любое из предположений не давало успокоений.
Возмутился не меньше Загонова и товарищ.
— Черт знает что! — говорил он раздраженно по телефону. — Потенциальный преступник на свободе, и никого это не волнует. Набери ноль два и попроси дежурного по Петровке, тридцать восемь. А потом сообщи мне.
Загонов внял дружескому совету.
— Дежурный по городу Панфилов слушает!
Пришлось рассказывать все сначала.
Загонов объяснил, что когда-то служил в армии, теперь же офицер запаса и в стрелковом оружии как-нибудь разбирается. И неужели в конце концов придется обращаться к министру?
— Вас как звать?
— Владимир Иванович.
— Так вот, Владимир Иванович, не забывайте, что вы звоните на Петровку.
В трубке зазвучали четкие распоряжения. Рассказ о пульке, похоже, подействовал.
— Ждите прибытия оперативной группы, — пообещал дежурный облегченно вздохнувшему Загонову.
А минут через десять в дверь и впрямь позвонили. На пороге возник лейтенант в шинели и с висевшим на боку переговорным устройством. От непрерывных перекличек устройство без умолку трещало, и лейтенант выключил его. Загонов провел лейтенанта на кухню. Веснушчатое, с рыжими, словно бы подпаленными, ресницами, лицо лейтенанта вмиг посерьезнело при виде дыры в окне и осколков. Он подтвердил кому-то, что в окно действительно выстрелили, и, всего вероятней, из малокалиберки…
Загонов предложил лейтенанту чаю, но тот, смутясь, отказался, и оба не знали, о чем говорить. Попеременно поглядывали на соседний дом. Он смотрелся буднично, А между тем комочек свинца в несколько граммов сплющенно лежал промеж двойных стекол.
Впервые Загонов не на шутку встревожился, что отпустил жену в зарубежную трехмесячную командировку. Окажись он в момент выстрела за кухонным столом, не встать бы ему из-за этого стола. Встать-то, может, еще и встал бы, но уж незрячим сделался бы непременно. И с окровавленным лицом тыкался бы на ощупь в стены, ища дверь и зовя соседей.
Лейтенант думал меж тем свое. Видел схватку с вооруженным бандитом, выбитый, выпавший из рук пистолет и яростную борьбу с обезвреженным им преступником. А спустя время — опубликованный в газетах указ о награждении орденом за задержание особо опасного, давно разыскиваемого рецидивиста, а там и присвоение очередного звания и само собой разумеющееся служебное повышение.
Причины, повлекшие выстрел, прикидывались разные. Не исключал Загонов и чью-то месть, но за что — терялся в догадках. В августе на приемных экзаменах он поставил нескольким абитуриентам двойки. Сдавали из разных мест, провалились тогда и несколько москвичей. Один, кажется, жил даже возле метро неподалеку от Загонова, но где — на экзаменах не запомнилось. В отместку, конечно, мог и выстрелить, однако говорить понапрасну Загонов не решался.
Он принялся вместо этого рассуждать о музыкальных автоматах и современной музыке из-за рубежа, по его убеждению, не всегда способствующей развитию у людей доброты, гуманности, эстетичности.
— Взять хотя бы кафе, где обедаю. И не только в нем, а практически в каждом установлены музыкальные автоматы…
Лейтенант кивнул, соглашаясь.
— А получается-то что? — развивал свою мысль Загонов. — Ведь глотку надорвешь, осипнешь, пока за столом слово соседу скажешь. Какая-то колонизация досуга модными ансамблями, будто на другой материк попал, где невозможно жить без насаждаемого истеричного воя. Свою же музыку, наоборот, за рубеж увозим. Не для заграницы же она создавалась?
— Нет, конечно! — Лейтенант добавил, что увлечение так называемыми дискотеками пошло, на его взгляд, на убыль.
— Дай-то бог, все же раньше бы об этом кому-то по-подумать, — рассудил Загонов, хорошо зная молодежные увлечения и студенческие проблемы. — Сколько на моей памяти покалеченных, а то и загубленных душ этой музыкой! — вырвалось у него с невольной досадой, болью, огорчением. — Да, да, не удивляйтесь. Как педагог я достаточно думал об этом, — пояснил он изумленно глядевшему на него лейтенанту — с заинтересованностью и любопытством.