Железнодорожные ревизоры потребовали документ. Беспокойно и боязно детской душе за случившееся, будто натворил что-то худое и вот-вот будешь наказан. Мать развязала платочек и протянула маленькую книжицу. Нас отпустили. Верст семь еще было до своей станции да столько же до деревни. Попали мы домой поздним вечером. Я так и не спросил у матери, что предъявляла она ревизорам.
Документ этот теперь у меня в руках, и, листая его, вспоминается утро после приезда.
Мальчишкой я несу в поле еду работавшему на тракторе старшему брату Павлу. Несу ее горячей, вместе с хлебом, привезенным накануне из города. В кустарниках и полях меня сопровождает без умолку треск сороки. Она словно бы поторапливает с материнским наказом: что может быть хуже, нежели оставить брата голодным?
Брат что-то ремонтировал в тракторе. На телогрейке лежали детальки. Павел нервничал. Простой трактора не сулил ничего хорошего.
Брат поспешно поел на зеленой меже и принялся опять за ремонт. Но тут же почему-то вернулся и потребовал вывернуть карманы:
— Кольцо от магнето брал?
Непонимающе смотрел я на Павла. Таким странным он прежде не помнился. И увидеть-то как следует не увидел его разобранное магнето.
Я ушел от Павла обиженным.
А через неделю в приречных лозняках мальчишками смотрели мы старые сорочьи гнезда. Кто-то подзудил проверить, уверяя, что в прежних гнездах сороки не селятся. И в одном из них, под облетелой прошлогодней листвой, обнаружилось нежданно кольцо. Никому не взбрело бы подумать, что унесла его с поля сорока, стрекотавшая в кустах на окраине поля.
С удивлением и торжеством показывал я затем эту находку. Возможно, была сорока из того же гнезда, из которого прежде сама и вылупилась. Местный учитель написал про случай в областную газету. Павел прочел заметку и, заглаживая вину, без конца приглашал кататься на тракторе.
Страницу за страницей, то забегая вперед, то возвращаясь, листаю и перечитываю я материнскую книжку. И признаться, горжусь, что рос окруженный сестрами, братьями. Ведь пока живут они, я знаю, что не забыт, и кто-нибудь обо мне печется и помнит, как помню о них и я.
Через их судьбы глубже постигается и собственная моя жизнь. Но счет моих близких уже не тот, что в книжке. Один из братьев пал в Отечественную… И все-таки мне, пожалуй, лучше вспомнить самого младшего. С ним виделся я больше, к тому же последнего матери любят особенно. Где бы младший ни учился и ни работал — родителям присылали благодарности. Семейного уже, я провожал его за границу; вручил в дорогу банку с грибами и набор открыток с русской природой. Брат поместил подарки в потертый портфель, с которым показаться в столице не каждый осмелился бы. Удивляло, что ехал он с ним не куда-нибудь, а за границу. Я заметил, и брат рассмеялся:
— В нем-то самое ценное из всего, что везу!..
Загадочно улыбаясь, он протянул руку к поношенному, но целому пока что портфелю и на удивление мне извлек оттуда длинную, толщиной в палец, с увесистой пластмассовой ручкой с граненым отливом отвертку, с которой ему предстояло за границей работать:
— Ни одной царапины. Бей чем угодно — все выдержит!
И сверхпрочная, возникшая не к месту отвертка показалась тогда судьбой многих близких, из которых каждый стремился кормить себя рано сам.
Павел же, по убеждению матери, вообще совершил едва ли не подвиг. То же полагали потом и другие. После оккупации брата командировали за скотом в Башкирию. Оставался год до призыва его на армейскую службу.
С колхозным дедом на пару они за сорок дней перегнали огромное стадо коров и телок. Покладистый и немногословный, брат вдоволь натерпелся в дороге лиха: ночевал под открытым небом, спал подростком у затухшего костра, брел под дождем и едва не умер — берег и подстраховывал старик своего напарника. И вроде бы у костра однажды предсказал парню скорую кончину, если не будет беречься, вести себя осмотрительнее.
Трудно поверить, но предсказания мудрого деда сбылись.
На осенней ненастной вспашке Павел замаялся головой. Вначале и не признался, продолжая спать на сеновале по дорожной привычке. В больницу района повезли, когда болезнь всерьез затерзала и Павел был почти в полубреду. Мать обещала за спасение корову-кормилицу. Болезнь выявили запущенной. В доме лишились помощника и опоры.
И до конца дней затем мать искала в себе причину, что не уберегла сына.
Многие годы взрослым детям не удавалось собраться в родительском доме. Но и когда беда стряслась, быть вместе все равно не удалось.