ХЛЕБ С ЯГОДАМИ
Каждый год отец сеял жито. Поздней осенью, когда вокруг становилось уныло и пусто, одно оно продолжало зеленеть квадратом яркой заплаты, как трава в середине лета. Зеленым и замерзало оно, засыпая под снегом до теплых дней.
Весной жито радовало глаз сочными зеленями, бодряще настраивало на удачу. Школьником я был уверен, что слово ж и т о происходит от слова ж и т ь: если есть жито, значит, можно и жить.
Думаю я так и теперь.
На наших глазах весной жито тянулось вверх, и отец беспокоился — не полегло бы оно от ливней. В теплые июльские ночи колосящееся житное поле тихо шумело за садом, волнуясь под душными громовыми зарницами. В жару оно пахло воском, солнцем и нагретой суглинистой стежкой…
По мере созревания детворе прибавлялось заботы, оттого что рожь топтали куры. Колосья уже лущились в ладонях, и мы лакомились их сочными зернами.
Ни поломанным, ни истоптанным быть житу не полагалось.
Жать его предстояло серпом. Утром мать делалась особенно хлопотливой и суетной: ей хотелось поскорее приступить к делу. Подоив корову, она шла по утреннему холодку на жнитво. Через час-другой на огороде появлялись вповалку снопы, а над головой то и дело мелькали пучки сжатых стеблей. Мать вязала их в снопы, и они лежали до нашего прихода.
Под вечер мы ставили снопы в бабки, приседая и ойкая от свежей колкой стерни и своих цыпок. Ноги не отрывали, а двигали, подминая колючий срез.
Работу заканчивали с темнотой, затевая внутри бабок игры. Мать бранила нас и выпроваживала скорее с поля.
Вот сжат и последний клин на краю оврага, закончен в то время, пока ты купался. И как-то виновато и устыженно подходишь к матери, спрашивая, надо ли ей помочь. В ответ услышишь привычное: «Ставьте бабки». Ойкаешь от колючей стерни, приседаешь и все так же не думаешь, что который день мать ступала по этой стерне и утром, и в жаркий полдень.
А через несколько дней метут чисто двор, стелют брезент, кладут в середину бревно. «Будем молотить», — пояснит детворе отец. Он носит с огорода снопы. Взвалит, самого не видать, и только скажет: «Дети, откройте калитку».
Взяв затем за перевязь сноп, он легонько ударяет макушкой о гладкое, сухое, ошкуренное бревно, бьет колосьями, чтобы зерна не отлетали бы далеко. Ни у кого не получается, как у отца. И все же мать упрекает его: кажется ей, что зерна вымолочены не все.
Намолот оставляли на ночь, накрыв брезентом и прижав края камнями. Ночью же, в августовской темени и тишине, внезапно залаивает собака, доносится странный топот. Отец встает и выходит во двор.
Собака тотчас же затихает, двор успокаивается, а в сенях отец зачем-то передвигает пустую бочку. Ничего толком не поняв, засыпаешь.
Увидев утром с зарей наработавшегося отца, тут же спрашиваешь о ночном происшествии.
— Идите взгляните, кто у нас в сенях.
Отец зря не скажет. Подхватываешься — и в сени.
— Где?
— В бочке смотрите.
О радость, на дне бочки — ежик! Отец поглаживает усы:
— Забрел к собаке во двор. Свернулся от лая. Жито сжали, вот он и ищет ночевки.
Схватив тарелку, льем ежику молоко, ставим в бочку.
— Ну теперь будет хлопот, — ворчит добродушно мать. — Теперь они не отойдут от него.
Ежика мы ненадолго оставляем в покое, чтоб пообвыкся. Но вскоре всем становится жаль его, бочка выкатывается во двор, кладется на бок, и ежик с темнотой уползает в траву.
Тем временем в углу сеней начинают молоть житние зерна. Они провеяны, сухи, крепки на зуб. В них густые запахи теплого лета.
Мать замешивает с вечера тесто в липовой кадушке из цельного толстого комля. Ставит квашню в тепло, чтоб поднялось тесто к утру.
Рано топят пожарче печь. Раскрасневшаяся, радостно суетящаяся мать в счастливом восторге ловко чертит на первом каравае крест, не забывая любимой присказки: «У бога дней много». Произносит скорее для красного словца, по старой привычке. На деревянной лопате хлебы засовываются в горячий, только что выметенный под. Печь закрывается жестяной заслонкой.
И вот уже из окон дома плывут настойчивые запахи пекущегося хлеба из молодой свежей муки. Затеянные нами игры у дома прерываются. Запах изводит нас, и мы устремляемся в дом навстречу хлебному духу.
Обрызнутые водой, под льняными с вышивкой рушниками стынут только что вынутые ржаные хлебы, один к одному на всю скамью караваи.
От буханок струится густой хлебный дух. Хлебы напоминают горячую каменку. Тайком отколупываешь снизу кусочек корочки с дубовым листом, с остатками печной золы. Бывает, сквозь лист втиснется и печной уголек, отчего хлеб покажется еще вкуснее.