И не особо важными могли они иной раз показаться, но в дороге внезапно и зримо, как наяву, охватили меня испытанные некогда ощущения. И воскресло в памяти известное бунинское стихотворение: «И цветы, и шмели, и трава, и колосья, и лазурь, и полуденный зной… Срок настанет — господь сына блудного спросит: «Был ли счастлив ты в жизни земной?»
Невольно спрашиваю об этом и я себя.
Луг в моем четырехлетнем возрасте был самым давним и первым воспоминанием: меня взяли на сенокос. Вероятно, не знали взрослые, что в тот день разразится гроза. Разом потянуло сырым и тяжелым ветром, сумеречно загустел, набряк воздух. Тепло и пахуче щекотнуло внутри от запаха скошенной валерианы. Упруго и мощно завихрился ближний лозняк. Ветер нагибал его к самой земле, выпрямлял и снова валил.
С восторгом смотрел я на то, как расправлялся ветер с лозовыми кустами.
Именно тогда впервые и ощутилось раздолье жизни — нечто большое, цельное, в котором впервые осознаешь и себя, и тревожный голос природы.
Рядом в это время нагружали возы. Первые капли дождя вынудили меня побежать к взрослым. С колотящейся внутри радостью, но в то же время с некоторой и опаской (вдруг конь дернет) становился я возле колес на оглобли и, подхваченный шершавыми мужскими рубищами, попадал моментально на самый верх воза. Трогался, розвально пошатывался с натугой воз, и казалось, что мы не ехали, а, скорее, плыли по валериановому пьянящему лугу и разгульному предгрозовому ветру. Вздыбилось, мелькнуло во мне это озаренное душистой косьбой былое, память о первой грозе. По кустам и травам пронесся ветер, разогнал тучи. И вдвоем с отцом уже едем мы на возу по старинному местному тракту, скрытому в густых березах. И поныне не объяснил бы я, почему взял отец из детей именно меня. Возможно, потому, что отзывчиво ощущал он красоту природы, и этой своей отзывчивостью, не скупясь, как мог, наделял и меня. Временами он приостанавливал лошадь, давая мне полюбоваться вспугнутым раскатами грома зайцем либо перебегавшим открытое место лосем.
Все дальше едем мы с отцом большаком, все глубже втягиваемся в его листвяную арочность. Издали, чуть на взгорье, я вижу огромный липовый парк, сквозь который просвечивает, а точнее, белеет за темными стволами двухэтажный с колоннами особняк. Ни этого дома, ни самого парка еще не доводилось мне видеть. Был он в стороне от повседневных наших дорог. Кружит с криком стая ворон над деревьями, манит на пригорок к дому с колоннами: недурно бы полазить как-нибудь по гнездам и посмотреть изнутри сам дом. С непривычным и жадным любопытством запоминал я былую чью-то усадьбу.
И как потом подтвердилось, запоминал не зря. Вскоре грянувшее военное лихолетье снесло под корень и особняк, и парк. Усадьбу же просто распахали, и ничто отныне уже не напоминало о былой ее красоте.
Размигалась, воспламенилась память…
Осенью через желтые обмолоченные поля везут меня на телеге домой после больницы. Рядом отец и мать. Ни души, ни голоса — осенняя тишь да слабнущее над пустыми просторами солнце. Да овчина, на которой лежу я, приходя в себя.
Мать с отцом словно бы стерегут меня. Я пока слаб и тихим голосом прошу белый сухарь, пшеничный запах которого первым растормошил во мне чувство голода и выздоровления.
Я не ем, а только вдыхаю, наслаждаюсь хлебной пахучестью сухаря и желанием выпить скорее парного молока. Мне утешительно обещают — и телега катится шибче по светло-соломенному бабьелетнему дню.
Молока и белого сухаря мне хочется и поныне.
Мчался поезд, и раз за разом высветляла мигалка памяти новое.
Ощущения прошлого вдруг возымели надо мной власть. Не имел я прежде ни сил, ни времени проследить их в неуловимых причинно-следственных связях. И отпускная дорога своим движением в тряском вагоне помогала сейчас постигать минувшее.
Уже юношей бреду я с сумкой через плечо на товарную станцию. В сумке — свернутые флажки: желтый и красный. На товарной станции я отыскиваю сборный поезд, чтобы ехать на его тормозной площадке от начала и до конца маршрута. Прервав учебу, я вынужденно определился работать на станцию. На душе у меня покойно и хорошо оттого, что увижу просторы и дали, сквозь которые помчусь я на тормозной площадке. Глаза мои в такие минуты впитывают бесконечную хмуроватость неба, и я не устаю от дороги, пока длится во мне это постижение Родины. Совсем не в тягость тогда и работа. Вместо простой, как у большинства, дороги я будто бреду с ранних лет по млечной стезе, освещаемой звездным светом.