После прихорашивания она внимательно оглядела жилище, покрутила головкой, изучающе и удивленно повела бусинками глаз по сторонам, сравнивая жилье с прежним в заморской стране.
Не знаю, понравилась ли ей моя временная комната вблизи моря, только ласточка вдруг сорвалась с карниза и устремилась, вскрикнув, к оконному стеклу в прихожей.
И я услышал, как клювом ударилась она о стекло. Растерянный и смятенный, я рванулся в прихожую. Сердце застучало щемящей тревогой: что могло быть глупее и хуже, как погибнуть в комнате на берегу моря?
Оконные стекла в прихожей выдержали ее удар. Под потолком трепыхал вновь темный комочек. Облетев несколько раз комнату, ласточка вырвалась в балконную дверь наружу, вскрикнула в полете от радости. Она исчезла наподобие пушинки в ясный день лета.
Шли дни, и за всю весну не было у меня большей радости, как радость от ночевавшей по дороге на родину ласточки.
И, пока жил у моря, я всегда держал балконную дверь открытой — вдруг да залетит случайно изнемогшая птица?
Стаями и в одиночку пролетали они над приморским поселком, спешили к своим гнездовьям и гнездам, а я ждал, не закрывал стеклянной балконной двери, не гасил света, дрожал под одеялом…
Но ни одна из ласточек ко мне больше не залетела.
За полосой прибрежных деревьев стонуще билось о берег море, пленило и полнило весеннюю ночь звучными всплесками.
Согреваясь, засыпал я незаметно под шумящий прибой и думал часто о птицах, садящихся на корабельные мачты. А то воображал их на проводах, одной большой стаей, перед тем как покинуть гнезда.
«Прощай, матушка-Русь! К теплу потянусь!» — вспоминалась мне кстати и некстати пословица.
И в прощальной птичьей многоголосице был голос и моей ночной крымской гостьи, как бы выводившей припомнившуюся у моря пословицу…
И не однажды думалось: какую же весть приносила ты из-за моря, что сулила мне, первая в ту весну ласточка?
В ответ с монотонной привычностью шумело вечернее море. Волны белели и бились, листали в ветреной темени вечную книгу, читать которую нам суждено всю жизнь.
НЕЗДЕШНЕЕ ЗРЕНИЕ
Давний мой приятель Николай Иванович, войдя в квартиру, сразу же заявил:
— Немедленно собирайся, едешь со мной!
— Куда?
— На загородную дачу к знакомым.
— Заче-ем?
— Хочу, чтобы ты присутствовал на одной встрече, — сказал он как-то загадочно. — Берем такси и немедленно едем, иначе получится неудобно. Из приглашенных только мы двое.
— Повод-то какой? — переспросил я, толком не понимая его торопливости.
— Как тебе и сказать… Придет человек, с которым мы в молодости начинали вместе. — Николай Иванович при этом пристально посмотрел на меня, вроде прикидывал, доверять или нет, и, решив, что можно, признался: — Тут дело вот в чем. Он единственный, кто знает фразу, загадочную и нигде не встречаемую, которую, вероятно, вложили в него пришельцы из космоса.
Теперь я уже недоумевающе и вопросительно посмотрел на друга. Но вид Николая Ивановича оставался вполне серьезным, и я молчал, не зная, как быть, что ответить…
— Ну, едем. Полдня тебя разыскивал. Человек этот — лесничий из Забайкалья. Не пожалеешь, поверь.
— Ты сам-то давно с ним виделся?
— Позавчера. Недалеко от дачи моих знакомых. Об одном прошу: никому пока не говори о нем.
— Будь спокоен, — заверил я.
Николай Иванович держался невозмутимо, серьезно, и любое подозрение на шутку выглядело бы с моей стороны непростительно.
Мы взяли мигом такси. Май уступал место летней кипени и зеленому раздолью. Свежими, молодыми надвигались навстречу дали после дождей. На переднем сиденье маячил седой затылок Николая Ивановича, его бобриковая седая стрижка, которую предпочитал он многие годы. Научная известность помогла ему в свое время осесть в Москве, где мы познакомились, а после и подружились. И когда кто-либо из его давних знакомых прилетал в Москву, первым делом встречался с Николаем Ивановичем, желая поговорить о новостях, а заодно и предаться воспоминаниям о днях таежной романтической юности.
Я уже знал, что в Забайкалье когда-то проживали и знакомые Николая Ивановича, к даче которых мы подъезжали. Сделав несколько поворотов по лесному поселку, машина затормозила у бревенчатой дачи.
Хозяйка, Тамара Владимировна, в цветастом, до пят, длинном платье, встретила нас первой:
— Вы подумайте, какая точность! — Она ворковала и одновременно протягивала Николаю Ивановичу мягкую полноватую руку: — Коленька, ты просто молодчина. — Она обернулась к вышедшему на крыльцо мужу: — Михаил, иди же познакомься!