Аркадий Феодосьевич растерянно повел темными очками и смущенно ответил:
— Да как расскажешь…
Николай Иванович с ожиданием смотрел на друга. В наступившей тишине Тамара Владимировна осторожно положила вилку на тарелку и больше не шевелилась.
— Не могу, не могу, — отнекивался Аркадий Феодосьевич. — Подписка, понимаешь? Главное сейчас — поскорее расшифровать эту чертову фразу…
— Фразу? — удивленно переспросил Михаил Михайлович. — Простите, это что же за фраза?
— Ну, та, что сказали ему для передачи всем нам, землянам, а не одним ученым. Он знает ее. Зна-а-ает! — уверял Николай Иванович.
— Да ничего не знаю, товарищи! — взмолился Аркадий Феодосьевич. — Ну, приезжают, спрашивают… Просят пока быть дома. Вчера вот тоже наведывались. Портфель с цепочкой у одного…
— Очень важные люди, — вставила Тамара Владимировна.
— Вполне возможно, — поддержал ее Николай Иванович. — А дальше?
— Ну, а что дальше? Вынули бумаги какие-то, на каждой — печать. Спрашивают, не забыл ли чего, не упустил, потом магнитофон включили. Им, видите ли, важно сопоставить с другими такими сведениями…
— Значит, это не только с вами произошло?! — всплеснула руками Тамара Владимировна.
— Нет, конечно. И у каждого, говорят, потом зрение делается другим, перерождается… — Аркадий Феодосьевич сдернул очки и повернулся лицом к свету, и все через стол вгляделись в его глаза. На свету они были разные. Правый — коричневатый, цвет же левого — серо-разжиженный, блеклый, и тот и другой слезились, краснели прожилками, выглядели отекшими.
— Нда-а-а, — многозначительно протянул Николай Иванович. — Историйка — не позавидуешь…
— А скажите, — упорно допытывалась хозяйка, — они только вам произнесли эту фразу или еще кому?
— Это ученых надо спрашивать, — ответил ей Михаил Михайлович.
— Но вы же языка не знаете, на каком она сказана? — не унималась хозяйка.
— Разумеется.
— Фраза-то запрограммирована, — пояснил Николай Иванович. — Они хотели, чтобы он передал нечто важное, что стало бы известно людям, может быть, целой планеты. А вот что — не ясно. Одно несомненно, это послание. Очевидно, они надеются, что все-таки мы в состоянии разгадывать их язык.
— До чего интере-е-есно! — произнесла нараспев Тамара Владимировна. — Вы обязаны нам сказать ее. Сейчас же!
— Это почему же?
— А потому, что ее передали для всех, а вы утаиваете.
И за столом хором загудели, клянясь и заверяя Аркадия Феодосьевича, что никто знать не будет. Гость же чувствовал себя как на жаровне, хоть вставай и уходи. Аркадий Феодосьевич вытер лицо, снял очки, протер их и положил на скатерть.
— Ну, хорошо, — заговорил он с неохотой и покосился на стенку внутри комнаты, давая понять, что рассказ сугубо конфиденциальный.
— Дома соседи? — спросила Тамара Владимировна мужа.
— Уехали с утра. Остался Эдик один, третьеклассник.
— Он ничего не смыслит, — махнула хозяйка.
— Ладно. Произошло это так… Позвольте один глоточек, — взволнованно сказал Аркадий Феодосьевич и выпил остаток в фужере. — Нервишки, знаете ли, живешь, и неизвестно, что ждет, чем кончится. Из-за этого случая я и уехал на время. Ты, Николай Иванович, забыл, конечно, наши места рыбацкие?
— Ну что ты! Ничего не забыл.
— Так вот, выбрался я однажды к речке в распадке, ты ее знаешь. Ловлю себе красную и не нарадуюсь. Вечером развожу костер. Живу подобно раку-отшельнику, ни души вблизи. Раз стою на берегу с удочкой и слышу странный какой-то гул. И отчего-то берет тревога от него. Гул усиливается, и верите, не могу с места сдвинуться, словно прикован. Не то чтобы сил не было, а само тело почему-то не повинуется. Потом вдруг обмяк и чувствую, теряю сознание. И вот в этот момент суставы и кости мои разом клацнули, будто их замком прихватило. Помню, в последний момент перед глазами свет и тугая звенящая синева; впилась, поглотила — и ничего больше в памяти не зацепилось…
Лоб Аркадия Феодосьевича был в испарине, руки легонько тряслись, из глаз к подбородку бежали слезы.
— Так где бы, вы думали, я очнулся? — продолжил он, смахнув с лица влагу.
— По-видимому, в корабле чужом, — предположила за всех Тамара Владимировна. — Досталось же вам, миленький!.. — И хозяйка сочувственно всхлипнула.
— В корабле, говорите? В том-то и дело, не в нем оказался я. А на полу заброшенной, забытой давно зимовки, в десяти километрах от речки, где ловил.