Понятно, что старые деревья в Михайловском или Тригорском воспринимаются нами в какой-то мере из-за причастности к ним поэта. Это, разумеется, так. Однако не будь этих деревьев, появились ли упомянутые только что строки? А дерево бедных в Ясной Поляне, а дуб Репина в Абрамцеве, а посаженный, по преданию, Лермонтовым дуб в Тарханах — сколько их, живых памятников, на нашей земле.
Следует признать, что на редкость продуманно и заботливо относились порой наши предки к природе. Дубравы, вековые деревья в поле, аллеи лип и елей — исправным и чарующе радостным переходило это к потомкам. К дубу же и вообще водилось отношение особое, как к священному дереву древних славян. И как легко и бездумно в наши дни исчезают одинокие деревья с выжженными дуплами и опаленными корневищами после посещения мест туристами. Иной же раз стоит на огородной меже тополь, вяз либо ракитовый куст, пока не покажется хозяину, что затеняет он огород. И пойдут в ход топор и пила. Рухнет дерево с шумом и стоном. Неразумное неистовство к одинокому дереву временами влечет за собой такое же неистовство к целым рощам. Давно замечено, как поисчезали грибы в местах, где раньше были старые деревья, особенно растущие в отдалении на колхозных полях небольшие рощицы. Еще издавна приметили люди эту «таинственную силу деревьев выращивать около себя грибы» (Аксаков). Часто слышишь, как трудно найти белый гриб, который считают на штуки. И неудивительно. Настоящая грибница его появляется, как правило, там, где деревьям не менее пятидесяти лет. А рыжик, растущий в ельнике, вблизи человеческого жилья, стал и того реже. Нет ельника, нет и рыжика. Но разворочен часто ельничек вблизи жилья трактором, то вырублен, то вытоптан. О лесах средней полосы нашей с особым восторгом писал и Достоевский:
«И ничего в жизни я так не любил, как лес с его грибами и дикими ягодами, с его букашками и птичками, ежиками и белками, с его столь любимым мною сырым запахом перетлевших листьев».
Чувство близкого родства с природой мог бы отнести к себе каждый.
Известно, что в городских и столичных школах ощущение прекрасного во многом развивается с видения художественных галерей, выставок, храмов, на селе оно зарождается прежде всего от ощущения красоты труда, природы, возбуждая тем самым привязанность к вечно прекрасному живому миру деревьев, полей, кустов, трав. Передать ребенку близкий образ родной земли и есть, по-видимому, то, что можно назвать святым в душе человека, что рождает живую традицию в духовной культуре.
«Человек был и всегда останется сыном природы, и то, что роднит его с природой, должно использоваться для его приобщения к богатствам духовной культуры. Мир, окружающий ребенка, — это прежде всего мир природы с безграничным богатством явлений, с неисчерпаемой красотой. Здесь, в природе, вечный источник детского разума», —
заключал советский педагог Василий Александрович Сухомлинский.
С добрым чувством читаешь всякий раз повесть Чехова «Степь». Зной и скука, казалось бы, повисают над ней, но нет у Егорушки к степи равнодушия. То мелькнет для него в траве белый череп или булыжник, вырастает при дороге седая каменная баба, то не отстает, глядит на Егорушку своим лоснящимся крылом ветряк и машет ему — «Какой колдун!». И задыхается в жаркой стели Егорушка: не от зноя и скуки — от обилия впечатлений. Сколько вдохнул автор в своего Егорушку кровно родимого, трудно найти что-либо более наглядное, более убедительное, более песенное. Целый колодец: черпай, черпай и не вычерпать («Пока писал, я чувствовал, что пахнет около меня степью». Плещееву).
Принято иногда считать, что история — это масштабы, судьбы целых народов, государств. Но любой масштаб, каким бы он ни был, складывается из маленького. Из разного складывается и история края. Многим, наверное, доводилось видеть в мае сиротливое кружение аиста над деревней. Кружит, ищет птица старое колесо, пристроенное для ее гнезда на высоком дереве. Но не видать сверху ни колеса, ни дерева, и нехотя улетает она искать в другом месте пристанище. На одной из знакомых железнодорожных станций сохранилось высокое, старое дерево. В ствол вросли вбитые когда-то скобы, уходящие под самый верх. В сорок третьем здесь был наблюдательный пункт. Скобы вбили наши бойцы, чтобы легче было взбираться к верхушке. Редкий день летом, чтобы не толпились под деревом мальчишки, и нет человека, которому они не поведали бы об этих скобах. Вероятно, здесь росло когда-то не одно дерево. Иначе, кто решился бы делать на нем наблюдательный пункт. Радуешься за мальчишек, но одновременно же и печалишься: ни березы, ни дуба, что росли по дороге в школу, им уже не видеть, как и не узнать преданий об этих деревьях, развеянных чьим-то бездумием. И кто знает, не было ли такое, одиноко растущее дерево самой редкой приметой деревни, последним мельканием в памяти умиравшего в бою воина.