Вырастал сад, вырастали и мы. Срок жизни яблоневого дерева равен, говорят, людскому, если измерять жизнь сознательными годами. Покидая в отрочестве родительский дом, я успел собрать первый небольшой урожай, узнал, какие сорта яблонь росли в огороде.
Сад попадал дальше под опеку отца. Изредка я наведывался домой. Но с годами бывать доводилось все реже.
Больше других помнились мне две антоновки, только две из немалого количества саженцев и прививок, росшие почти по краю огорода и до поздней осени обвешанные плодами, склонив на подпорки ветви. По вкусу и цвету они были разные, но одинаково сочные и душистые — яблоко к яблоку.
Яблоневые сады теперь были у большинства сельчан. Урожая на лето и осень хватало деревне вдосталь. А вот позже яблоки исчезали: никто не умел хранить их зимой, из-за чего к ним и возникало откровенное пренебрежение.
Кое с кем я пытался заговорить, наведываясь домой, о приемном пункте, о том, что давно надо бы открыть его где-то поблизости. Уклончиво, но и достаточно убежденно отвечали одно и то же:
— Наши яблоки хранить нельзя. С юга понавезут лучших…
— Вам? Сюда? — удивлялся и переспрашивал я, зная, какие дороги по осени и зимой в здешних краях.
— В город доставят, а мы оттуда, когда понадобится…
Одному отцу удавалось сберегать урожай до середины марта — на разостланной по веранде соломе либо на чердаке дома, где он укрывал крупную отобранную антоновку поношенной старой одеждой из овчин, либо укладывал ее рядами в просторный фанерный ящик со стружками.
Благодаря ему и водились яблоки до весны. Лучшую антоновку он берег для детей и внуков, ожидая, что не сегодня завтра они приедут в гости. Однако же редко кто выбирался зимой к родителям.
Летом — другое. Летом стремились в деревню многие. Сам я норовил вырваться в конце августа или в первые дни бабьего лета, не терпелось попасть в любимый сад под звездное, ярко разожженное к осени небо.
Спал я на веранде, зная, что там насыпаны к этому времени горки яблок. Лучшего места, чем сеновал и веранда с яблоками, я и сейчас не знаю. Лунными ночами, долго не засыпая, вдыхал я яблочный аромат. Иногда открывал дверь и слушал, как в саду обрывались увесистые плоды и гулко падали на домики с ульями, тревожа уснувших пчел.
Ударяясь о землю, яблоко напоминало звуком удар копыта коня.
Вместе с тем беда незаметно подкралась к нашему дому. Зимой простудился и заболел надолго отец. Но к лету поднялся. Он почти не лежал и, сознавая близость кончины, ходил, опираясь о палку по саду, словно всматривался в него или что-то искал. Будучи дома, обостренно почувствовал я, что прощается он в такие минуты с садом, огородом, усадьбой, деревьями. В сентябре отец умер.
После его похорон в поношенном, висевшем в сенях плаще, подаренном сыновьями, нашли мы в кармане две крупные антоновки, предназначенные кому-то из взрослых детей.
Это единственное, что в последнюю минуту оставлял нам отец, — два крупных яблока, как два патрона в кармане солдата.
В начале зимы слегла мать. Не берусь утверждать за каждого, но без родителей я ощутил себя повзрослевшим на столько же лет, сколько до этого прожил.
Труднее, суетливей делались годы, и раз от раза неохотней ездил я без отца и матери в свой дом. Надолго расстраивался, бывая в нем. Сад стоял неухоженным, необрезанным, непобеленным и все же обильно плодоносил. Ухаживать за ним практически было некому. Яблоки в деревне отныне ели в избытке и почти в любом дворе скармливали их скоту.
«А куда их девать?» — с наивным простодушием говорили люди. В самом деле, куда? Приемного пункта все так же не было по той причине, что не существовало колхозного сада. Возить яблоки на рынок мои земляки считали делом морочным и мелочным. Впрочем, на чем и как они повезли бы — телег в колхозной бригаде почти не осталось, трактор с прицепом или машину для таких надобностей не выпросишь, а если бы даже колхоз и выделил, это дорого стоило бы.
Горестно делалось из-за пропадавших отменных яблок. Их топтали, пинали, относились как к чему-то опостылевшему, приевшемуся, обременительному, с которым неизвестно что делать. И это отношение отравляло приезд.
Душа не выдерживала, бунтовала. Ведь именно яблоко было последним, что отец приберег для нас, чем хотел перед кончиной порадовать.
Расстроенный, я набирал яблок сколько мог донести и отправлялся в Москву. Там звонил знакомым и приглашал на антоновку. Гости не заставляли ждать, тотчас являлись, входили в квартиру и приумолкали в прихожей от благоуханного яблочного духа.