— Сиди ты! С дороги же…
Человек с дороги… Дом — у въезда в деревню, и, когда сворачивали, бывало, во двор к ним и мать с отцом выходили на лай собаки, обычно произносили привычную фразу: «Человек с дороги». Начиналась размеренная беседа о житье родственников, знакомых, окольных новостях, близких и дальних деревнях. Алексей, уткнувшись в учебник либо тетрадь, краем уха прислушивался к разговорам о жизни, пока не спрашивали и про него: «Средний это у вас или старший?» — «Старший, — спешила ответить мать. — Теперь старший. Троих война похоронила». Потом разговоры почему-то перекидывались на школьные успехи Алексея, и мать просила показать «людям с дороги» дневник с отметками. Спрашивали чаще ехавшие с лесоразработок, соскучившиеся по дому и семьям. Кони их во дворе терпеливо мерзли и индевели.
С середины зимы в доме поселялась на постой рыбацкая бригада, прибывавшая для зимнего облова озера. Спали на полу, на тулупах, сенных матрацах, с храпом, табачным духом. В сенях же, в огромных плетеных корзинах, лежали лещи, щуки, окуни и другая замерзшая рыба, какая водилась в озере.
Давненько же было это, будто сквозь пургу, сквозь наледь, сквозь осенние дожди пробивалось, просвечивало прожитое: забыть его не давало сердце. Прожитое отдавалось в нем, как отдается голос в глубоком колодце со срубом.
У калитки послышалось тугое покашливание, с озера возвращался Валерий. За столом под липами к этому времени собрались все, кто гостил и жил сегодня в отцовском бревенчатом доме.
Первым на скамье приноровился бутуз Юраша. Потом сели Костя с Лизой и рядом Дима. Нина принесла в рушник завернутую кастрюлю с картошкой, рассыпчатой и горячей: пока братья ходили на озеро, кастрюлю держали теплой.
Вроде и собрались и оживленно заговорили, но не наливая еще и не притрагиваясь к еде — ждали, когда сядет Валерий. Он развешивал на палисаднике плавки и тряс зачем-то пиджак. Нина села поодаль на скамью под березой. В таком положении она напоминала — ни больше ни меньше — прислугу: стол-де накрыт, понадобится что — я рядом.
— Иди же к нам! — позвал ее Алексей.
— Ешьте, я потом.
— Что значит потом?! — немало удивленный, вмешался и Костя.
— Все равно не пью.
— Ну, немножко-то?
— Нельзя нисколечко. Печень болит…
— Да присядь хотя бы.
Нину уговорили. Нехотя сев, она быстро включилась в общую беседу, заулыбалась, затараторила — и за столом воцарилась та радость, какой и положено быть при встречах родных.
— Надо бы как-то смородину снять, — предложила Нина. — Урожай в этом году небывалый.
— Сколько будет? — спросила Лиза.
— Ведер десять.
— Ого! Черную протрем с сахаром, а красную и белую на варенье, — рассудила Лиза.
С ней согласились. Но обирать решили не сразу. Прежде обойти надо леса, осмотреть, проверить, что и где уродилось за деревней, а затем уж приняться за работу у дома.
Валерий все так же тянул, мешкал. Его одного за столом и ждали. Расторопностью брат и прежде не отличался, а сейчас, похоже, и вообще отвык торопиться.
— Валерий, скоро ты? — не утерпел Костя.
— Сейчас…
Брат всегда что-нибудь да тряс: портянки, носки, свитера, любую одежду подвергал он пристрастному выколачиванию. Обрывались пуговицы, летела шерсть, лопалась ткань — ничто Валерия не смущало. Он вытряхивал до тех пор, пока не получал какое-то внутреннее от подобной работы удовлетворение. И нельзя было объяснить этой черты в характере Валерия, которой в семье не водилось ни за кем больше.
И теперь, наблюдая за ним, Алексей подумал, что ничего с годами не изменилось — брат оставался упрямо верен своим привычкам. Не так часто и собирались они без родителей, чтобы тратить время на бездумное, пустое и чем-то демонстративное даже выбивание пыли из старой одежды.
При отце и матери за еду принимались дружно, без уговоров, так же охотно, легко и быстро вставали из-за стола. Возня Валерия, к общему облегчению, закончилась. Его усадили к Диме.
Брат тут же ловко выплеснул в себя рюмку и, рассыпая на колени и под ноги съестное, взялся закусывать. За столом быстро устоялись веселье и гомон.
Костя повел разговор о море, о чужих странах. После десятилетки он окончил мореходную школу, а затем и морское училище. Был из тех покладистых и работящих парней, кто одинаково уважаем и сослуживцами, и начальством.
Говорил он о других странах громко и увлеченно, но и без того восторга, которому поддаются иногда люди, возвратясь из-за рубежа. Его загорелые, к работе привыкшие руки, постоянно двигались.