Валерий, похоже, предпочитал уповать на дичь.
Время неслось, братья копались — и Алексей нетерпеливо позвякал им грибным ножиком по железной дверной щеколде:
— Я потопаю, догоняйте.
— Хорошо.
— Иди деревней, дорога лучше, — посоветовал ему Валерий.
— Ладно.
Дьявольски не хотелось идти этой дорогой, зная, что следом пройдет с ружьем брат. В таких случаях встречные непременно вспомянут отца. Каждый знал, что за свой век перепахал, засеял и вырастил отец столько, что, вероятно, добытого им хлеба и мяса хватило бы прокормиться целому городу. И подкрадывалась несуразная, нелепая мысль, что отработал на земле отец и за сыновей еще и, когда умер, сыновьям и делать-то вроде нечего, кроме как охотиться среди лета…
Отец бы не признал такую охоту.
Надо бы проведать в ближайшие дни родительские могилы: прополоть, подновить, где подправить. Нина всегда ждала братьев, чтобы всем вместе побыть на кладбище. Хорошо бы взять и племянников. Дима, пожалуй, еще помнил деда. В последнее лето отцовской жизни Костя с Димой приезжали в отпуск, Алексей тоже тогда приехал. У Валерия же были какие-то нелады с семьей, и он отсутствовал.
Докашивали отведенный отцу лужок. Трехлетний Дима носился за стрекозами, цепляясь за траву, падая и тут же вскакивая. Отец тем летом как-то поусох, поубавился и поник особенно заметно после перенесенного зимой гриппа, давшего какое-то осложнение. Однако же не лежал, не расслаблялся, брался с рассветом привычно за дело. Оби докосили тогда лужок меж кустами, а затем граблями ворошили траву — просушивали. «Дима, не топчи травку, гуляй по скошенному!» — заметил малышу Костя. Отец тут же возразил: «Не мешай ему. Пусть играет. Пусть смотрит на наше дело. Может, больше-то и не придется побывать здесь…»
И без вздоха и сожаления добавил как ни в чем не бывало:
— Пока внук вырастет, я умру уже. Откуда еще узнать ему, как косят сено.
Сказал спокойно, и пророческим этим спокойствием только потряс тогда. Будто наперед глядел. Осенью старик умер. Теперь же, когда нет ни овец, ни коровы в хозяйстве, и подавно некому приобщить детвору к дедовскому занятию. Иногда, правда, Валерий косил в огороде, но лишь на продажу. Да и трава перестаивала, делалась жесткой, с трудом сушилась, далеко было это не луговое сено.
Помнит ли сейчас Дима дедовский давний покос? Наведаться бы туда, узнать, каким выглядит луг теперь. Сходить с мальчишками и Костей. И день за днем выстраивался план отпуска: и это не забыть, и то не упустить — на пустое и праздное времени не оказывалось.
По сторонам улицы на огородных кольях у изб сушилась посуда: жбаны, стеклянные банки, подойники — знакомые в обиходе вещи, в избытке когда-то водившиеся и у матери. После продажи коровы они с видимой заметностью поубавились. Договориться бы постоянно покупать молоко у кого-либо, не питаться же только привозным, надоевшим в городском доме.
Некоторое исключение утром составили котлеты — подлинные, мясные, с неузнаваемым, непривычным вкусом. Костя, завтракая, шепотком пояснил: «Валерий неделю назад лосенка убил. Хотели и тебе приберечь, положить в лед на ферме, но Валерий охотничьему псу скормил. Собаке мясо необходимо».
В разгар лета деревня выглядела почти вымершей. Вряд ли лучше смотрелась она и зимой. Из писем Нины было известно кое-что о деревенских событиях. Вот дом тракториста Сашки, работающего, вероятно, в поле на заготовке силоса. Дальше — безлюдный двор мастеровитого кузнеца Леньки, за ним улица неожиданно ломалась, дома смотрелись как выпавшие из гусеницы траки и даже целые звенья, брошенные как попало в поросшую полевую траву. А там — запустелый дом старшего брата Леньки, известного окрест столяра, доброго и покладистого.
Дом Степана Еремеева тоже осиротел. Степан поутру умер за чисткой картошки. Избенка старухи Яриковой лишилась сына: темной осенью утонул в пруду. Перевелись в большинстве домов мужики.
Дом же Кирилла Строгова опечаливал особенно. Строил его Кирилл на совесть, тщательно выбирал лес, как говорится, бревнышко к бревнышку, чтоб было звонкое, гладкое да со смолистой желтинкой. Похожего дома ни у кого и не было. Душу вложил мужик. Трое детей, хозяйство, до самых кустов на отшибе огородный участок. Детные семьи в деревне и вообще были наперечет. И потому, наверное, гордился Кирилл своей малышней.
Ничего не понадобилось мужику. Начальную школу, как только детей поуменьшилось, тотчас же разобрали для других нужд. Оставшуюся горстку ребятни отвезли осенью в интернат. Определил туда своих и Кирилл. Голос детворы долгой зимой слышали чаще по телевизору. Телевизионная антенна огромным пауком до сих пор темнела над крышей. Разъехались друг за другом кто куда соседи. И оказались Кирилл с женой одни в новом доме на опустелой улице. Смотреть телевизор изо дня в день надоедало.