Первой сдала Анна — жена Кирилла: подвела печень. Весной, придя на кладбище, указала бабам бугорок со склоненной березой, так приглянувшийся ей. Под березкой именно хотелось лежать Анне. Не поверили, думали, дурь нагоняет баба. К осени Анны не стало. Взвыли бабы, помня о просьбе-наказе. Без жены Кирилл потерялся. Посватался было к вдовой соседке, но та отказала. Когда умер Кирилл, детей растили и воспитывали дальше родственники.
Мужики были теперь на счету каждый. Многие с первого до последнего дня провоевали: уцелели под пулями, бомбами, выжили в блиндажах и окопах, а поумирали дома.
Кирилла похоронили рядом с женой, под той же облюбованной Анной березой. Поставили деревянную пирамидку с жестяной звездочкой, как участнику финской и Отечественной войн и как коммунисту, вступившему в партию еще на фронте.
Надо бы точнее узнать обо всех у Нины. Сама она повидала такого, что и врагу иному не пожелаешь: немцы угоняли ее на рытье окопов, девчонкой увозили в Германию, и Нина бежала по дороге, предпочитая неметчине смерть на родине у себя, когда поезд вынужденно остановился на ее станции и охрана попряталась, увидав самолеты со звездами. Наметанным глазом и фронтовым чутьем летчики угадали, что в вагонах были свои, и бомбить не стали.
Уже после освобождения, работая на прифронтовом полевом аэродроме и готовя боекомплекты для приземлявшихся ненадолго летчиков, сестра поведала им о своем побеге и была удивлена, что самолеты над станцией были ее же пилотов, которым она в числе других помогала.
Немало знала и помнила Нина: кто почему и куда уехал, кто и как вернулся с войны, кто партизанил и отчего и когда умер. Нелишне бы наведаться и в сельский Совет, тоже небось нашлись бы интересные документы и сведения.
И не заметил Алексей, как очутился на заокольной дороге. Нагоняли показавшиеся Валерий и Костя.
Своим землякам был он вообще-то обязан всем, что развил и отшлифовал в себе за годы учебы и жизни в столице. Не простой и не легкий опыт их ни разу не подводил его, не давал покривить душой, ни вообще принести пусть и маленькое, но зло другому.
Годы учебы и взросления, конечно, множили знания и копили опыт, но душа-то таилась прежней, какой заложена была здесь родными людьми; им-то в первую очередь и был он признателен.
Голоса братьев приближались, и Алексей в ожидании своих присел на обочине. Костя, вероятно, все так же рассказывал о чужих портах, разных городах и странах. Валерий спрашивал о них при любой возможности. И выговориться бы уже Косте впору, но что-то да припоминалось новое.
День ровно бы приглашал сегодня к цветным травяным полянам, росшим споро хлебам, к листвяному шуму близкого леса, дары которого Костя-школьник отправил однажды посылкой старшему брату в армию, в суровое Забайкалье. Без конца вспоминал потом Алексей о младшем брате и о любимом лесе, куда сейчас направлялись.
Братья нагнали его, поравнялись, и Костя в оправдание как бы сказал:
— Юраша бежал и плакал все. Папа, говорит, я тоже с тобой.
— Ты его покатай лучше на лодке, — посоветовал Алексей. — Вечерком, когда вернемся.
— Где ее взять, лодку-то?
Дом Полухиных хотя и на отшибе, и крайний к озеру, а без лодки. Под окнами когда-то лежали аккуратно сложенные отцовские доски. Часть их Валерий успел кому-то сбыть, но самые длинные и широкие, наиболее годные, пока хранились. Которое уж лето Валерий обещал смастерить плоскодонку, однако дальше заверений дело не сдвинулось.
— У Терентия-соседа можно взять, — буркнул он, поправляя ружейный ремень.
— Рыбачит он на закате, — заметил Костя. — Лодка самому нужна.
— Ничего, даст, если скажу. Корову лечить, так прибегает, — с холодной трезвостью рассудил Валерий.
— Корова в деревне — то же, что молочная фабрика. Без нее тут не обойтись, — возразил ему Костя.
И Алексей обрадованно встрепенулся: не забыл младший брат мудрое отцовское сравнение, слышимое ими не раз. Стало быть, и его всерьез волновали опустелые двор и хлев, иначе бы суждение отца не запало.
Валерий был самым высоким из них, почти в два метра. Закинутое небрежно ружье-двустволка выглядело на нем простой палкой-дубиной. Плечи обтягивала серая старая куртка — одежда ветеринара. Был он длинноног и широкогруд, с лицом крупным и плосковатым, с непостриженными на затылке волосами, нарочито отпущенными по моде. Лоб Валерия рано испещрили морщины, щеки были в прожилках и ранних складках; шагал он размашисто и неловко. У брата в последние годы явно выработался странный шаг — нескладный, с легким пошатыванием. Ременный патронташ туго опоясывал ветеринарную куртку. Видом своим Валерий напоминал из болот вышедшего киношного партизана. Движения рук его тоже гляделись неточными и не в меру суетливыми.