Лет до шестнадцати, помнилось, Валерий оставался ростом пониже Алексея, затем произошел странный скачок. После службы он не узнал брата: из щуплого белокурого подростка тот превратился в некоего великана, к тому времени завершавшего учебу в ветеринарном техникуме.
В семнадцать Валерий уже покуривал и выпивал с более старшими по возрасту студентами и, как заметил Алексей тогда еще, с нарочитой грубоватостью и бравадой вел и держал себя не только с меньшими и младшими, но и с отцом и матерью. Прежние замашки прорывались в нем и теперь.
Сзади, со стороны деревни, внезапно послышался гул машины.
— Мои знакомые из соседнего колхоза. Может, подъедем? — предложил братьям Валерий, поднимая руку. — Подбросят куда надо.
Алексей отговорил. Заляпанный с кузовом грузовик, подпрыгивая, скрылся в кустах.
При виде леса в душе братьев нарастал трепет. В лесу была им известна заросшая папоротником поляна, когда-то обнаруженная Алексеем, скорее даже полянка, поляночка с ранними лисичками под папоротниками, о которой впору слагать стихи да песни. Ноги сами несли к ней братьев, и чем меньше идти, тем становилось нетерпеливее.
Валерию ходить в лес — дело привычное; по словам Нины, он охотился едва ли не ежедневно. Охота да ночная рыбалка сетями и были основными его увлечениями, В этом деле, казалось, Валерию не было равных. Здесь он как будто сполна и нашел себя.
У березовой рощи братья разошлись. Валерий, сняв ружье, направился к овсяной меже у леса, надеясь вспугнуть там птицу. Алексей же с Костей углубились в рощицу, держа в одной руке по складному ножику, а в другой — по грибной корзине. Торопливость объяснялась для обоих одной и той же причиной: увидеть скорее первому гриб.
Повезло Косте.
— Есть! — закричал он вдруг из лозовых кустов радостным возгласом. — Подосиновик! Второй… Третий!..
Три красных небольших подосиновика со срезанными аккуратно ножками переходили из рук в руки, братья разглядывали и нюхали, словно бы убеждались в их подлинности и грибном достоинстве.
Привычке разглядывать гриб научил их отец. Он по одному лишь запаху определял не только возраст гриба, но и под каким деревом и в каком месте рос.
— Под дубом! Под молодым, в траве, — говорил он, к примеру, о боровике, принесенном детьми. — А этот вот — в сосняке на песках.
Как будто нарочно ходил и запоминал знакомые грибные места. Родился и вырос отец у леса, и, вероятно, отсюда было и его знание.
Нашел вскоре и Алексей несколько подосиновиков и подберезовиков, но червивых, состарившихся, почерневших — ни одного хорошего. Но ждала полянка, та самая, откуда никогда еще, сколько помнилось, не возвращался никто пустым. Лисички всегда выручали. Так ли, иначе, а и в самое негрибное, невезучее время он все равно набредал на них и радовался им всякий раз, когда бы ни приезжал на родину.
Ждал и надеялся он и сегодня. Рощица и лозняк были всего лишь густо заросшим местом, где сквозь траву грибу и пробиться не просто. В траве он сопреет, сморщится, сгниет. Удачу надо ждать впереди, а не в расхожем месте.
Заветная полянка с желтизной лисичек была уже где-то рядом. Любил Алексей теневые сухие места. В них-то и поджидало обычно везение, приваливало грибное счастье. С корточек, припав глазом к земле, далеко кругом просматривались снизу и белые, и подосиновики, и подберезовики, небольшие и крепенькие как на подбор — гриб к грибу. В сухих местах гриб плотен и крепок.
Сердце настраивалось на лесное вольное ликование и грибную удачу. Цветы, травы, деревья — хотелось сотворить для них нечто святое и доброе. И ничего в том не было удивительного. Сказал же Пушкин когда-то книгам: «Прощайте, друзья…»
— Пойдем, Костя, — поторапливал Алексей брата. — Дальше наберем, вот увидишь. Там знаешь какие: желтые, чистые — сами в корзинку просятся.
Верилось, что впереди места более удачливые, как и неузнанные, непрожитые еще годы. Правда, потом однажды прозреешь и поздним осознанием вдруг поймешь, что лучшее-то и минуло, осталось в прежнем, забытом времени, каким бы трудным оно иногда ни казалось.