— Посмотрим, — улыбался Костя, радуясь детской восторженности старшего брата-доцента. — Посмотрим.
Валерий с ружьем давно оторвался от них, в надежде набрести на ранний тетеревиный выводок. Охотничьи приметы и выработанное чутье, вероятно, подсказали ему, где могли находиться зверь и птица. Бредя краем леса, он несомненно слышал голоса братьев и знал, где, перекликаясь, они находятся.
Полянку с лисичками он также хорошо знал. В заболоченном лесу Алексей обнаружил ее случайно, по незаметному узенькому перешейку. С тех пор она была его маленькой тайной и радостью, из-за которых, признаться, приезжал он иной раз на день-два из столицы. И ни с кем, кроме среднего брата, в деревне не поделился, боясь, что вытопчут. Набрел же он на полянку, собирая для заболевших отца и матери землянику. Природа с того раза словно бы заменила ему родителей. Временами он стремился к ней будто на исповедь. Когда же случалось бывать в Подмосковье и подкрадывалась грусть по родным местам, по ромашковым лугам и березовым колкам, припоминалась тогда и грибная полянка в сухих нетронутых папоротниках. В груди теплело при мысли о ней, влекло в покинутый бревенчатый дом. И медленно оседали, как чаинки в стакане, разные огорчения.
— Скоро эта поляна? — спросил Константин, отмахиваясь от комариного гнуса.
Комары будто ждали братьев, набрасывались в тени с небывалым остервенением. И не помнилось, чтобы столько встречалось их в середине лета.
— Это потому, что дожди лили, — заключил Костя. — Зато теперь постоит погода.
— Почти пришли, — отозвался Алексей. — Здесь уже рядом.
Сам не осознавая, он произнес это полушепотом, по привычке входить в лес тихо.
Настрой на грибное везение подстегивал их идти скорее. По девственным кустам и траве Алексей убеждался, что на полянку этим летом как будто не забредал никто, иначе дикие кабаны не стали бы минувшей ночью здесь рыть. На неприметном перешейке к поляне нетронуто краснела и первая малина. Добираться к грибной поляне через болота, да после дождей — никто не рискнул пока.
Алексей и Константин, добредя до поляны, удивленно крутили головами: вырубленные березы, спиленные ели, сучья поваленного осинника скрыли под собой хрупкий разлапистый папоротник. Поляна осиротела, лишилась самых высоких елей, берез, осин, под которыми как раз и росли грибы. Сучья захламили и скрыли именно те места, куда попадало солнце, умеренно прогревая грибницу и папоротники.
К лесной окраине прямиком уводил заплывший след гусеничного трактора. Вырубали, несомненно, перед весной, добираясь промерзшим болотом. Искать что-то под навалом лежащего хвороста не имело ни малейшего смысла: по всей поляне трактор, разворачиваясь, сдвинул землю, соскреб гусеницами верхний слой, распахал полянку до самых краев. Не один год, если не десятилетия пройдут, прежде чем возникнут опять здесь лисички.
— Тут нам нечего делать, — посетовал Костя. — Идем.
Он сразу понял, что Алексей расстроился и будет медлить и размышлять.
— Идем, идем, — настойчиво повторял он.
Ничего не оставалось, как уходить. Винить за порубку было совершенно некого, да и выглядело бы не совеем справедливо: кто знал, что песчаный этот бугор ценен грибами, впрочем, только ли этим? Он был еще укромным, тихим приютом зверям и птице. Однажды Алексей обнаружил здесь даже подготовленную к зиме медвежью берлогу с наломанными и натасканными в огромную кучу ветками.
И невольно освежились в памяти прежние встречи с благодатной полянкой. Тихо и незаметно таился он здесь, чтобы не отучить пастись лосих с лосятами. Случалось, они вставали с неохотой из папоротников и, лениво хрустя валежником, удалялись под лесной полог, покидая на время человека на корточках, срезавшего складным ножиком желтые пятна лисичек. Как-то лосенок отстал от матери, и она, тревожась и нервничая, ждала его, с любопытством разглядывая человека с корзинкой.
Грибов выпадало обычно столько, что Алексей не знал, куда и ступить. Он клал их в корзину не в беспорядке, а плотными, аккуратными рядками, вмещая как можно больше. Тихо и уходил обратно, не тревожа лесного забвения и покоя.
— Да идем же! — повторил брат. — Будут еще грибы. Я знаю тоже места не хуже. Идем?
Знал он их немало и сам и задерживался лишь потому, что чувствовал: отныне прощается навсегда с любимой полянкой. Бывать дальше на ней уже незачем. Деревья, как понимал он, вырубили на дрова, и, пока вырастут новые, пройдет целая жизнь. Рубка велась воровски, хотя лес и числился за кем-то, и вроде осуществлялся даже какой-то формальный надзор, но о полянке не знали, пока не подсказал, не навел кто-то. Видать, знавший и опытный был, выбирая место для рубки.