Происходящее выглядело слишком неправдоподобным, чтобы в это поверить: будто я очутился в другой Вселенной, и все, что произойдет в этой спальне, окажется фантазией. За окном сверкнула молния и разошлась гроза, незафиксированные окна бились о косяки, ливень торопился залить подоконники, но мы не замечали этого. Я шлифовал щеками ее ноги, раздвигал носом этот ракитник, неутомимо работал руками, создавая водяные пейзажи, став пиратом в поисках сокровищ на утопающем острове, животным, разнюхивающим местность, только местность эта была богаче островов Эльдорадо. Ева уже сама обращалась в текучее состояние, закатывала глаза, становясь похожей на слепую скульптуру, крича на всех тональностях, не обделяя свои концерты ни одной нотой, возможно, вызывая любопытство жителей соседних домиков своими мажорами. Порой она возвышалась над постелью, прогибаясь, словно от разряда тока. Из нее сочился пряный нектар, к которому ревнуют пчелы; смешиваясь с моей слюной, он превращался в интимный напиток, который мы делили на двоих, как эликсир молодости. Если я забывал про главный источник удовольствия – этот крошечный вулкан розовой плоти, он впадал в уныние, но при первых же прикосновениях цветок увлажнялся и раскрывался.
Оттачивая особый поцелуй лона моей пассии, я превратил кропотливую работу в пиршество, вырисовывая языком контуры ее розы, в нос мне били сладкие запахи; Ева обвивала мою шею ногами, я метался между удушьем и ее оргазмом, пытаясь спастись от первого и добыть последнее. Богиня, вышедшая из воды, пленившая меня своим пением, словно морская сирена, завлекала мой корабль на рифы, о которые я, счастливый, разбивался. Крики в этой спальне стали песней-символом наших отношений, постельное белье впитало так много сладких судорог и вздохов.
Завоевывая языком новые территории на ее теле, разучивая приемы удовлетворения, я прививался ее пороками, словно подхватывая очередной вирус. В общем, понадобилось время, прежде чем наш физический контакт возвысился в ранг пылких постельных побед. Сказать, что поначалу она все делала за меня, означает не сказать ничего. Моя юношеская робость вкупе с абсолютной неопытностью встретились с распутством Евы и разбились вдребезги. После полуночи мы, обездвиженные экстазом, в хмельной эйфории проваливались в сон, чтобы наутро проделать все сначала.
Эйфория «первой ночи» длилась уже три месяца. За все лето мы ни разу не заговорили о любви, никто не озвучивал своих чувств, негласным сговором мы, как мне казалось, мысленно условились не разрушать эйфорию, приправляя ее обыденностью. Все это время я говорил родителям, что ночую у своей девушки в квартире в Пятнадцатом округе Парижа, выдумал какой-то адрес, уже не помню, даже отослал по почте пару совместных с Евой фото для достоверности. Правда, на снимках мы были в лесу: я сказал, что у нас романтический пикник. Отец был рад, что я в кои-то веки с кем-то познакомился, даже звал нас в гости, но призывал не забывать о скором окончании летних каникул. Естественно, даже мать с братом не знали, что я на самом деле живу в общине. Как бы они обалдели, узнав, что я уже помогаю руководить в полевых работах религиозной коммуне. Мать бы наконец стала гордиться мной?
Меньше всего меня интересовало пребывание в общине, я был здесь исключительно ради Евы. Меня никто не удерживал, раз в неделю я ездил в Париж навестить родителей, у которых, к слову, отношения никак не налаживались. Мы с братом – дети, которые удерживали брак, – выросли, дома не появлялись, перестав быть сдерживающим фактором. Теперь не только мать пропадала целыми днями в храмах и на собраниях кришнаитов, отец стал чаще выбираться на встречи писателей, обзавелся новым кругом общения, с которым даже ездил играть в большой теннис под открытым небом, в гольф, а иногда и в волейбол – так сказать, расшевелиться из-за писательского сидячего образа жизни. Брат Коля по-прежнему ездил с матерью на все собрания, даже вел небольшую группу медитации для новичков. А во мне проснулась эйфория эгоизма: раз никто не волновался по поводу распада семьи, то и я не должен. Общение всегда можно поддерживать, никто ведь не умер. Я стал жить для себя, родители взрослые люди, сами разберутся. Мой эгоизм шептал в подсознании: когда еще представится следующий шанс быть таким отвратительно счастливым?