– Адам, у меня для тебя две новости. Как ты понимаешь, одна из них, как обычно, плохая. С какой начать?
– Лучше с хорошей.
– Ты и так поедешь в Париж.
– А плохая?..
– Перед освобождением нужно будет немного нам помочь. Никакого криминала, обещаю. Ты в наших кругах человек новый, да еще и со своей наивной молоденькой физиономией – станешь буквально невидимкой на этом поприще. Вместе с Леоном тебе надлежит выслеживать влиятельных, богатых, известных людей, которых нам заказали. Дом каждого из них – крепость. Поэтому нужно выявлять слабые места в их защите – куда они ходят с минимальной охраной, их пристрастия, досуг и слабости – для последующей поимки. Думаю, ты понял, ничего сложного. Всего будет три цели, Леон все расскажет, теперь вы все время будете вместе, – подмигнул пастырь. – Мы работаем в глубоком подполье, как партизаны, но у нас другая война.
Я, не задумываясь, согласился. Попасть в переполненный копами и камерами город с единственным надзирателем-коротышкой – все в этом плане звучало безупречно для побега, в сердцах я уже ликовал от близкой удачи и их наивности.
Мы с пастырем вышли из молельни, уже вечерело. Жители общины, которые накрывали ужин на столе во дворе, разом уставились на меня, как на какого-то заключенного, притихли. Слухи здесь распространялись быстро, они уже все знали и «перемыли мне кости». У дома пастыря стоял тот самый фургон – черный тонированный «Рено Трафик», его старательно протирал Леон и прикручивал обратно автомобильные номера. Рядом с ним лежали мой рюкзак с вещами и его спортивная сумка. Леон уже подготовился к переезду, переоделся в городское – в черную кожаную куртку, джинсы и кепку-восьмиклинку. Я смотрел в окна Пауля: где-то там была заперта Ева, она не могла не слышать нас, почему же не выглянула? Жители коммуны наблюдали за нашими действиями с каким-то невыразимым удивлением, даже не начинали трапезу. Наверное, теперь я знал об общине больше, чем все они вместе взятые, по крайней мере, кроме троицы – Пауля, Элиуда и Леона. Удостоверившись, что я сел в автомобиль, пастырь подошел и положил в мой карман какую-то бумажку:
– Сделай все по уму, Адам, и разойдемся друзьями, будут тебе свобода и счастье.
Я не мог собраться с мыслями в этой предвыездной суете, пережив столько событий, на языке крутился вопрос, который я сформулировал, только когда мы начали разворачиваться в сторону международной трассы:
– Откуда мне знать, что вы сдержите слово?
Но Леон надавил на педаль газа так, что наш фургон вильнул в заносе задними колесами, кидаясь землей. Я сразу отсел на заднее сиденье. Мы быстро удалялись от общины на удивление изумленной публике, где были все, кроме Евы. Через окно я видел пастыря, рядом с которым уже стоял Элиуд. Ненависть, отчаяние, злоба и стресс смешались во мне в горький коктейль. Никто никого не наказывал.
В лесу совсем стемнело, когда мы выехали на освещенную трассу, и я достал из кармана бумажку, которую сунул мне Пауль. Это оказалась сложенная фотография. На ней были мы с Евой в тот день, когда я впервые подошел к ней с синей фиалкой на площади Бастилии. Глаза намокли, устав сдерживать эмоции. Леон смотрел не на дорогу – мы встретились взглядами в зеркале заднего вида. Он широко улыбнулся, поправил козырек кепки.
– Ну что за дивная ночь, едем в Париж!
Глава 11.
Неожиданные перемены
Победить этот мир можно только неслыханной наглостью.
Адам остановил свою исповедь, словно выдохся.
– А что было дальше? – спросила я. – Продолжайте же!
– Прошу меня извинить, мадам Дифенталь.
Последние полчаса у него и голоса-то не было, совсем ослаб. Глаза он уже не открывал, они опухли от синяков. Повязки на кровоточащей груди пора было менять, как и капельницу, о чем нас предупредила медсестра, вошедшая в палату. Я заставила себя сделать паузу до завтра: за окном совсем стемнело, и Эмильен за дверью, должно быть, сошел с ума. Я вдруг поняла, как затекло все мое тело, когда встала со стула и потянулась. Мы условились продолжить завтра же с утра. Я попрощалась с беднягой, забрала диктофон и покинула палату.
Выйдя с Эмильеном на свежий воздух, я немного приободрилась. На улице зажглись фонари; толпы туристов, не редеющие даже в воскресный вечер, штурмовали святую троицу – Лувр, Собор и башню Эйфеля, – вооружившись камерами, словно папарацци. Эмильен сел за руль, и пока мы ехали, я удивилась, что за несколько прошедших часов ни разу не вспомнила о Фредерике, словно он понемногу выветривался из меня. Или это рассказ Адама отвлек от грустных мыслей. Домой совсем не хотелось – мать начнет расспрашивать, куда я опять подевала Фредерика, такого видного мужчину. А даже если не начнет, будет об этом думать. Странно, но сейчас, в вечернее время, рядом с Эмильеном, который вчера признался мне в любви, в голову из всей истории Адама лезли только пикантные подробности их с Евой ролевых игр. Я попробовала представить на их месте нас с Эмильеном. Что за пошлости, неужели я такая извращенка? Когда мне казалось, что, томясь дома в одиночестве, я перегибала с фантазиями, то просто вспоминала о решительной бесстыжести актрис фильмов для взрослых, и меня отпускало – я еще нормальная. Выслушав от меня краткую хронологию событий, Эмильен сделал себе какие-то пометки в телефоне через голосового помощника.