Глава 14.
Прения
Я обо всем подумаю потом, когда найду в себе силы это выдержать.
При Леоне я осознал то, о чем прежде не задумывался, – безнаказанность, опасность и чрезмерную власть богатства. Любой буржуйский толстосум теперь пуще прежнего бросался в глаза, королевский аристократизм ослеплял блеском роскоши, разрушал всякую надежду своей недосягаемостью. Но чего мне стоило теперь понимать безысходность своего положения – как уж тут не взбунтоваться, если состоятельные настолько отдалены от человеческих бед, что от скуки изобретают лекарство от старости силами своего солидного достатка? Все кончится тем, что бедняки будут беднеть и умирать еще быстрее, а богачи – зарабатывать и жить еще дольше. Теперь и я презираю капитализм, да-да, презираю, ибо нахожусь по ту сторону баррикад.
Недоступность высших благ убивала меня. Побывав в этом закрытом мирке, я уже не хотел спускаться с небес на землю. Община дорого заплатила за наши с Леоном походы на Олимп, но пастыря спонсировали. Одни конкуренты убирали других, бизнесмены, чиновники – все были замешаны и друг друга заказывали за огромные гонорары, и никакой идеологии не было, ее придумали для более восприимчивых членов общины, чтобы их руками делать грязную работу. Любая ложь, подпитанная вымыслом, будь то местная псевдорелигия или идея защиты, становилась «высшей истиной, достойной подлинного верующего». Ни один новичок после вербовки не хотел покидать общину. Скольких таких ребят, как Леон, прямо сейчас подготавливали, словно солдат, для слежки, нападения, шантажа, сокрытия следов. А сколько всего было таких лагерей вербовки в одной только Европе?
Только вот Леон отнюдь не казался замороченным сектантом, более того, он выглядел свободнее и рассудительнее остальных, но свою независимость тщательно скрывал. Однако мы вместе жили, от меня таиться уже не получалось, ввиду работы и особого положения мы были неразлучны: я все еще был пленником, он – моим надзирателем. Я расспрашивал его о Чистилище пастыря: кормят ли они узников? А если суицид, что делать? Убирают ли за решеткой хоть иногда? И главное – неужели полиция никогда не наведывалась к ним по жалобам родственников завербованных, не находила подозрительных улик, не приводила свидетелей? Довольно многое от меня утаивалось, но оно и понятно – откуда доверие к бунтарю? Как бы я ни допытывал Леона, пытаясь разведать детали, он ускользал от прямых ответов. Да и какой из меня дознаватель? В общем, ни уговорами, ни деньгами, ни жалостью его было не взять. Стало ясно, что подземного тоннеля полиция никогда не находила и что пастырь сам не верил в свои проповеди, он просто мстил неугодным, манипулируя угодными через выдуманное учение, еще и зарабатывал на этом.
В мире существуют тысячи сект, никак не связанных с устоявшимися религиозными течениями, в которых лидеры делали с подопечными все, что заблагорассудится. Меня до мурашек шокировало слабоумие нашего рода – оказывается, человеком манипулировать еще проще, чем я думал, и этим пользуются во всем мире. Я так всегда удивлялся, пока не вспоминал собственную ситуацию. А ведь Леон и вовсе был рожден с этой озлобленностью и постоянной войной с нищетой.
Бедность убивает
В одну из охотничьих ночей мы так спешили на своем фургоне за нашей целью, гнали через перекресток Монпарнас и Севр на красный свет, чтобы не потерять из виду «кандидата», что врезались в выезжающий мусоровоз и отлетели на тротуар, где помяли городской забор.
– Нужно до приезда полиции делать ноги! – крикнул Леон.
Я подтолкнул сзади наш «Рено», Леон вырулил обратно на бульвар Монпарнас, и мы помчались в свою квартирку-убежище.
– Тачка будет в розыске, как пить дать, – произнес Леон, когда припарковался у подъезда.
– Надо было там оставаться, что, пастырь не оплатил бы пару штрафов и починку забора?
– С документами на машину сейчас не все в порядке. И я не хотел светиться в том районе. Мы потому до сих пор не попались, что никогда не отсвечивали, как сегодня.