Теперь я много времени проводил дома с семьей, да и когда их не было, все равно не выходил из квартиры. Мне не хватало этого союза безопасности и уюта после темных подворотен, слежек в дождливую погоду, подземелий и ночных клубов. Я бродил по гостиной, коридорами добирался до спален, комнаты брата, по старой привычке везде проверял – особенно у входной двери – розетки и внутренние поверхности шкафов на отсутствие прослушек, пытался нащупать под обоями тоненькие проводки, лазил со стремянкой по гардинам, ощупывал потолочные панели и плинтуса на предмет диктофонов и скрытых камер. После тщательной проверки довольно потирал руки и мог расслабиться – родные стены придавали сил и уверенности, мне не хотелось покидать этот райский сад.
Очередное откровение
Моя любовь к одиночеству никуда не делась – если родня разъезжалась по своим делам и я, иждивенец в академическом отпуске, оставался один, то наслаждался этим в полной мере. Прогуливался по отчему дому, как по бульварам, погружался в те же мысли, что и год назад: кто я такой, кем хочу стать, к чему меня тянет? Какие скрытые таланты развить и как их выявить? Ведь я не приживался в коллективах, скорее всего, от того, что был не на своем месте, не любил быть с людьми. Или, может, я по природе своей затворник, предпочитаю независимость и мне нужна профессия самостоятельного творца? К концу академа необходимо было успеть решить эту дилемму. На первом курсе еще можно перевестись на другую специальность. И как вообще в столь раннем возрасте принимать такие судьбоносные решения?
С этими рассуждениями я забрел к отцу в святая святых – его кабинет, где он творил свои уникальные миры, создавал из воздуха истории, за которые тысячи читателей готовы были платить. Я никогда сильно не вдавался в коммерческую составляющую отцовского ремесла, а зря. Приобрести такую большую квартиру, да еще в центре Парижа… Этот труд – обеспечивать семью силой разума и воображения – действительно был достоин уважения. Я на полном серьезе стал рассуждать: может, пойти по стопам отца? Работает, сидя дома на диване, коллектива нет, сумасшедшего начальника нет. Лишь созидание и оттачивание мастерства.
По большому счету, в доме было негласное правило: к отцу в рабочее пространство никогда не вторгаться. Но нет камер – нет преступлений, как говорил Леон. Вряд ли после всего случившегося отец расстроится, что я посидел на его стуле. Вообразив себя писателем, я с умным видом постучал по кнопкам клавиатуры, по этой волшебной малютке, орудии труда, с помощью которого было добыто столько денег. Вдруг экран загорелся, от неожиданности я подскочил. Отец не выключил компьютер, и тот пробудился, выйдя из режима ожидания. Мне бы тотчас развернуться и уйти, но взгляд упал на мигающее в углу экрана сообщение о крупном списании средств с банковской карты отца. За такие деньги можно было купить малолитражку. Любопытство и плохое предчувствие пересилили. Я открыл почту отца и начал бессовестно копаться в его письмах, как рецидивист на задании. Нашел переписку с получателем кругленькой суммы и совсем стушевался.
Отец перевел деньги на счет физического лица – считай, личную карту обычного человека, который подписывал послания как Арчибальд Маклауд. Я открыл его фотографию на аватарке, и меня как молнией поразило: это был тот самый здоровяк, что избил меня на улице перед квартирой Леона. Рыжий шотландец с косой и серьгой в ухе после нападения на меня получил солидное денежное вознаграждение от моего собственного отца. Я ничего не понимал, в глазах потемнело; как в страшном сне, мне резко привиделось невообразимое: моя семья за моей спиной сговорилась и наняла убийцу.