— Значит, сам ты можешь болтать, а другим нельзя? — усмехнулся Карса.
— В повседневной жизни слова — они вроде богов, ибо помогают отгонять страх. Но после этого жуткого зрелища… Боюсь, мне теперь до самого конца жизни будут сниться кошмары. Столько голов, и у каждой — проницательные, все понимающие глаза. Мне начинает казаться, что голов… становится больше. Стоит мне накрыть одни — тут же появляются другие и опять глядят на меня.
— А по-моему, ты снова несешь околесицу.
— Может, и так… Скажи, Карса Орлонг, сколько душ ты отправил во тьму?
— Не думаю, что они попали во тьму, — сощурившись, ответил теблор.
Карса отвернулся и умолк. Год назад за такой вопрос он бы не раздумывая убил и Торвальда Нома, и любого другого, кто только осмелился бы его задать. Разумеется, даруджиец вовсе не собирался обижать теблора или насмехаться над ним, однако прежде Карса Орлонг расценил бы эти слова именно так. Год назад он воспринимал любое заявление в лоб, видел лишь то, что лежало на самой поверхности. Но было бы ошибкой думать, что подобная прямолинейность присуща вообще всем теблорам. Вот взять, например, Байрота Гилда: тот любил громоздить слова и всегда удивлялся, сколь долго до Карсы доходит смысл сказанного.
Воитель вспомнил, как постепенно менялось его отношение к словам Торвальда Нома. Только вынужденная неподвижность заставила осознать: даруджиец пытается объяснить ему сложность мира, который вовсе не был простым и черно-белым. Он знал об этом и раньше, однако оттенки и прочие тонкости всегда представлялись Карсе ядовитой змеей, незаметно вползающей в его жизнь. Сколько раз ядовитые зубы впивались в него, а он даже не осознавал, откуда берется боль. Но яд успевал проникнуть внутрь, и ответ на все непонятное, необъяснимое, будоражащее был у Карсы всегда один — жестокость. Нередко беспричинная, яростная, так и хлещущая во все стороны.
«Когда попадаешь во тьму, поневоле становишься слепым, — подумал юноша, глядя на Нома, который продолжал укутывать отрубленные головы. — Похоже, что я и сам долго жил с повязкой на глазах. Кто же ее сорвал? Кто разбудил Карсу Орлонга, сына Синига? Может, ты, Уригал?»
Да нет, Уригал тут ни при чем.
Холод и непонятное чувство, охватившее воителя там, где он убил серокожего мага… они были вызваны… его богом! Мысль эта едва не заставила молодого воина вскрикнуть. Неужели Уригал был им недоволен? Возмущен стремлением Карсы к свободе, нежеланием вставать на колени перед серокожей нечистью? С другой стороны, Лики-на-Скале никогда ведь и не призывали к свободе. Теблоры всегда были их слугами. Их рабами.
— Ты совсем бледный, Карса, — сказал подошедший Ном. — Наверное, зря я полез к тебе с этим вопросом. Прости.
— Подумаешь: ну спросил и спросил, — отмахнулся Карса. — Пора возвращаться на нашу… — Он не договорил.
На палубу хлынул дождь. Мутный и какой-то скользкий.
— Б-рр! — поморщился низинник. — Если кто-то из богов вздумал плеваться, он избрал не самое лучшее время.
Дождевые капли пахли гнилью. Они быстро покрыли палубу и паруса жирным белесым налетом.
Ругаясь сквозь зубы, Торвальд Ном грузил в лодку воду и провиант. Карса еще раз обошел палубы, осматривая оружие и снаряжение серокожих. Из всего, что имелось на судне, он взял лишь полдюжины гарпунов.
Ливень усиливался, окружая корабль непроницаемой завесой. Карса и Торвальд спешно отчалили. Теблор сел на весла. Вскоре пелена дождя стала редеть, и шлюпка вновь очутилась в привычных мутноватых водах под серым небом. Полоска берега становилась все заметнее.
Едва лишь лодка скрылась за завесой мутного дождя, как на полубаке опустевшего корабля из жирной слизи восстали семь призраков. Сломанные и раздробленные кости, зияющие раны, которые давно уже не кровоточили. Призраки почти сливались с царящим на полубаке сумраком, вплетаясь в него несколькими дополнительными тенями.
— Всякий раз, как мы только пытаемся потуже затянуть петлю, он… — прошипел один из призраков.
— Разрубает узел, — с горестным вздохом закончил второй.
Третий, неслышно пройдясь по палубе, со злостью и досадой поддел валявшийся меч.
— Тисте эдур сами во всем виноваты, — хрипло произнес он. — Если кого наказывать, так это их. Пусть ответят за свою заносчивость и уверенность в собственной непобедимости.