— А вы, граф, всемерно способствуете их дерзости, — щебетала Мио. — Я знаю, что вы предложили Кальдини тройную плату, не отнекивайтесь…
— Неужели герцог Алларэ не смог переубедить портного? — Агайрон расцветал на глазах: видать, и впрямь гордился тем, что увел лучшего мастера из-под носа Реми. Ну и молодец! — Если бы я знал, что так огорчаю господина второго советника…
— Неужели уступили бы?
— Отнюдь нет, но позаботился бы о заказах и на весну. Как говорят в Агайрэ, готовь телегу зимой.
— Браво, граф! — герцогиня опять рассмеялась. — Коли дуэли запрещены, остается фехтовать на кафтанах и плащах. Это не так опасно, но куда более увлекательно!
"Интересно, какие вороны и селедки подменили графа Агайрона? — подумала Мио. — Прямо-таки не верится, что это все тот же давно знакомый сухарь… Неужели влюбился? Пригласить его в гости, или подождать пока?".
Анна сидела молча, сложив руки на коленях. Герцогиня Алларэ знала, что дурочка волнуется — как же, приглашена к королю. Король, конечно, может казнить и миловать, он командует армиями и управляет державой, но и король — мужчина, а значит, не так уж трудно с ним совладать. Улыбаться, восхищаться, задавать правильные вопросы, вовремя опустить глаза, вовремя поднять… Совсем не сложно.
Как Мио и предполагала, выбирая платье, король пожелал прогуляться — и мокрый снег, и лужи под ногами ему не мешали. Герцогиня шла по левую руку от Анны, та шла под руку с его величеством, позади тащились королевские секретари, гвардейцы и прочая придворная публика, среди них остался и граф Агайрон. Вся эта пестрая толпа почтительно держалась на расстоянии шагов тридцати, а Ивеллион вел под руку юную девицу, беседуя о всякой ерунде.
Мио шла рядом, готовая вмешаться, если Анна допустит какую-то оплошность, но пока что графская дочка была безупречна. Сама почтительность, само обаяние — легкий трепет невинности, море восхищения и бездна внимания ко всему, что изволил изрекать король. Наконец-то король соизволил присесть на скамейку, усадил дам вокруг себя, шуганул пажа, подбежавшего с зонтом.
Блеклые голубые глаза все чаще останавливались на герцогине Алларэ, и та изображала то смущение, то восторг. Король рассказывал о военной кампании, в которой участвовал в молодости — вот уж нашел тему, но зато охать, ахать и восхищаться его мужеству можно было вдоволь. Прогулка, надо понимать, удалась: прощаясь, его величество пригласил дам посетить его еще через седмицу. Кивнув в ответ на глубокие реверансы, его величество подозвал пажа и отправился вдаль по дорожке. Дамы остались стоять, ожидая министра.
Мио с облегчением взяла подругу под руку.
— Милая Анна, ты была великолепна.
— Мио, — простонала в ответ вдруг побледневшая до снежного цвета, с серой мутью луж под глазами, девица Агайрон. — Я не хочу еще раз… не хочу…
— Уймись немедленно! К нам идет твой отец! — прошипела Мио, доставая из кармашка плаща флакон с нюхательной солью. — На, бери, быстро!
— В чем дело? — разумеется, спросил граф, с подозрением глядя на повисшую на плече у герцогини доченьку. — Анна?
Алларэ едва удержалась от того, чтобы хлестнуть агайрское бревно перчатками по лицу. Нашел время изображать из себя отца-исповедника, карающего грешницу. Анна и так на ногах еле-еле стоит.
— Граф, ваша дочь потрясена милостью его величества, — промурлыкала она. — Не будьте строги к ее душевному смятению. Разве не естественно для юной девицы благоговеть перед королем?
— О да, герцогиня, — серые глаза впились в лицо Мио, но после четырех лет романа с Руи алларка умела выдерживать любые взгляды. — Благодарю вас.
"Жаль, — подумала Мио, — что у тебя слишком много гордыни, чтобы выдать дочь за королевского бастарда. Ты метишь второй раз в зятья короля. На войне как на войне, министр Агайрон? Дочь — только очередной полк, который подтягивают из резерва?".
Герцогине Алларэ второй раз захотелось ударить графа по лицу, но уже не перчатками, а сжатым кулаком, повернув его в момент касания — как учил Реми…
Саннио старался, как мог. Он ревностно выполнял все распоряжения герцога, стараясь не медлить, не переспрашивать, держать лицо так, как учили. К сожалению, всю седмицу он был нужен Гоэллону каждый день и подолгу. Письма, выписки из библиотечных свитков и книг, поиск нужных сведений для учеников… и занятия со всей троицей. Последнее огорчало больше всего. Секретарь просто не мог смотреть им в глаза, а вынужден был сидеть в одной комнате, лицом к лицу, часами. И не только диктовать — рассказывать, отвечать на вопросы, улыбаться и шутить.