Замок Лиго за его спиной спал, покорившись силе Господа единого и единственного, и никто не открыл глаз, никто не насторожил слуха, чтобы услышать конский топот. Беглец беспрепятственно покинул замок и отправился назад, туда, откуда его забрали солдаты.
Он должен был покарать предателя, чтобы утвердить власть Истины и достойно послужить Творцу, который среди прочих грешников более всего ненавидит предателей и доносчиков.
Всадник не жалел коня: его мало волновала судьба лошади. Он хотел лишь вернуться в Лэ до утра, и это ему удалось. Жеребец рухнул под ним, роняя на снег клочья кровавой пены, и милю пришлось пройти пешком, но он успел. Еще не занялся рассвет, а разгневанный проповедник уже вошел в предавшее его селение Лэ, печатая шаг по расчищенной дорожке. Заледенелые корни скользили под чужими сапогами, но не мешали ему идти. Посланник Истины шел, облеченный в негодование и гнев.
Вскинутая к небу ладонь, пышущая жаром — и жители Лэ просыпаются, выбегают, в чем спали, на крошечную площадь. Сюда пришли все — и дети, и старики со старухами. В ало-багряном свете занимающегося рассвета лица их казались кровавыми масками с черными провалами глаз и ртов. Облачка инея, вылетающие из распахнутых пастей, вонь страха. До сих пор они видели его милость, но не гнев.
— Один из вас предал меня, — бросил проповедник. — И да будет наказан предавший не слугу Творца, но самого Творца.
Толпа стала полукругом; вся сотня деревенских жителей, темных и неразумных, но почти все были покорны Господу. Растрепанные волосы баб, всклокоченные волосы мужиков, зябко растираемые руки, босые ноги, приплясывающие на снегу. Быдло, глупое быдло, с равной легкостью верящее и предающее!
Проповедник пошел вдоль замерших людей, глядя каждому в глаза. На площади было темно, но ему не нужен был свет небесный, чтобы различать черты своей паствы.
Серые, карие, зеленые, голубые, ореховые, фиалковые — как много глаз, как мало разума в них. Только страх, страх перед гневом Создателя. И — ярким алым пятном — среди прочих — другие глаза. В темноте цвета не разберешь. Все лица подсвечены изнутри, а это — словно завешено темной вуалью. Но упрямство и злоба имеют свой вкус, который ни с чем не спутаешь. Непокорность горчит на языке.
— Назови себя, предатель!
— Меня зовут Жан Лере, и верую я в Сотворивших, а не в тебя, проклятый! — Парню — лет двадцать, рыжий и кареглазый, конопат, женат, двое детей. Горе чадам, имеющим отца неразумного. Горе неразумному, осмелившемуся спорить с посланником Господа. Слова его тщетны, мольбы пусты, а кара не минует дерзнувшего предать.
— Ты предал меня, Жан Лере. Предал меня и тех, с кем живешь. Но Господь милосерден, а с ним милосерден и я. Ты умрешь, Жан Лере, но кровь твоя очистит остальных!
Тупые селяне рухнули на колени, стоять остался лишь староста — тоже рыжий и конопатый, но раза в три толще Жана.
— Казни его, а не нас, господин учитель! — взвыл он, а потом тоже упал на колени и пополз к проповеднику. — Невиноватые мы! Не знали…
Проповедник поднял руку с кинжалом, отнятым ночью у солдата. Парнишка Жан не дрогнул, не взмолился о пощаде, а лишь смотрел с неразумной и бессмысленной ненавистью. Глупец, пленник обманщиков, но, что куда хуже, — предатель. Отступник должен быть наказан.
Человек с кинжалом умело ухватил за волосы лишенного возможности двигаться крестьянского парня, швырнул перед собой на колени и одним движением перерезал ему горло. Края раны разошлись, выпуская кровавые пузыри, потом на мгновение сомкнулись, даря Жану ложную надежду на последний глоток воздуха, и вновь раскрылись зияющим багряным зевом, ухмылкой от уха до уха.
— Ибо плата за предательство — смерть, — сказал проповедник, вытирая кинжал о тулуп жертвы. — На остальных же нет вины, и очищены вы его кровью!
— Благодарим, господин учитель! — старосте все же удалось доползти до проповедника и ударить лбом в его сапог.
Не говоря ни слова, человек в солдатском плаще развернулся и отправился назад по дороге. Тропа, что вела из деревни, уже ждала его. Пусть приставы негодуют, пусть солдаты трепещут, а деревенщина разбивает лбы о заледенелые камни…
Несущему слово Истины не страшны ни замки, ни оковы, ибо с ним Господь!..
— Я не могу-уу! — взвыла Керо придушенным голосом. Голубые глазища, непонятно как умещавшиеся на узком личике, наполнились слезами.
— Герцог, позвольте мне, — юный рыцарь Литто, разумеется, готов был сделать ради дамы сердца все, что угодно. В том числе прирезать своими руками злосчастную курицу, переступив через отлично известную Саннио крайнюю брезгливость.