Список состоявших при штабе в том далеком году можно было разделить на две весьма условные половины. В первую половину Саннио занес тех, в чьей жизни не случилось ничего примечательного. Жили, воевали, были награждены, повышены в звании, опять награждены, уволены в отставку, умерли — что и не удивительно, коли речь шла о людях, которым сейчас могло бы быть по восемьдесят-девяносто лет. С членами их семей тоже происходили вполне заурядные события. Родился, был представлен ко двору, был помолвлен, женился, стал отцом таких-то. Родилась, была представлена ко двору, была помолвлена, вышла замуж, стала матерью таких-то. Умерла при родах. Умер от удара. Живет и здравствует. Овдовела. После пожара переехал туда-то. Служит там-то. Ничего интересного — ну что, спрашивается, тут могло бы заинтересовать Гоэллона?
Со второй половиной происходили события весьма странные. В архиве оказалось куда больше записей, чем Саннио ожидал. Может быть, потому, что речь шла о старших офицерах, и большинство из них жило в Собре. Были, конечно, кое-какие лакуны, но запросы должны были все прояснить.
Во вторую половину попал и Ролан Гоэллон, Ролан Победоносный, отец герцога. С ним самим ничего, привлекающего внимание, не случилось. Вот с детьми его… Оказывается, у герцога Гоэллона были старшие брат и сестра. Умерли они в один день. В том же году умерла мать, а еще через два года — отец. Ролану Победоносному было всего пятьдесят пять. У маршала Мерреса, деда нынешнего маршала, было два брата и три сына, а выжил из всех сыновей и племянников только один, и умирали они не во младенчестве. Трое в один год. Четверо в другой. Как сговорились. А у генерала Рикарда Мерреса, о котором Саннио столько слышал во время поездки на север, был брат — и вот брат этот тоже погиб. Агайрские офицеры Оген и Шрост пережили своих детей и внуков, умерли, не оставив наследников. Дети и внуки тоже словно сговорились умирать не по одному, а одновременно. Сам генерал Оген умер совсем недавно, в начале года. Владения взял под опеку граф Агайрон. Эллонец Фабье, один из вассалов герцога Гоэллона, был убит сыном, сын был казнен. С двумя дочерьми вышла не менее жуткая история: старшую отравил собственный муж, который был любовником младшей. Отравителя приговорили к смертной казни, но он решил, что его выдала любовница, и как-то ухитрился заказать ее убийство в тюрьме… Старшие сыновья другого эллонца, служившего адъютантом генерала Шроста, подрались на дуэли из-за некой девицы. Первый погиб, второй умер на галерах.
Ум заходил за разум; чего хотел герцог Руи, отправляя Саннио копаться в старых кровавых ужасах и заурядных биографиях?!
Таинственно и загадочно; но то ли секретарь устал, то ли объелся, то ли подобные загадки действовали на него слишком удручающе. Он составил свою версию. Завтра предстояло вновь просидеть в архиве от открытия до закрытия, а потом написать десяток писем в самые разные земли. Версия подтвердится — хорошо, не подтвердится — пусть Гоэллон сам решает, что ему делать с найденными сведениями. Он, в конце концов, не просил делать выводы, просил найти записи…
Надрывно завопила виола. Саннио поднял голову, убрал ткань с заметками, бросил рядом с тарелкой монету и собрался уходить, но — не вышло. Заметив, что молодой господин уже не занят своим делом, к нему подсела одна из служанок. Юноша вздрогнул: волосы женщины были натерты розовым маслом, да так щедро, что походили на масляные сосульки, а уж запах… его Саннио терпеть не мог и в минимальных количествах, находил тошнотворным, а служанка в слишком ярком платье, отделанном слишком большим количеством лент, благоухала, как лавка парфюмера, в которой лопнул котел. Нет, как десять лавок, в которых… которые… ну, например, упали с моста. Все дружно.
— Господин не желает ли повеселиться?
— Не желает, — вздохнул Саннио. — Господин повеселится дома.
— Можно и дома, только пригласи, — улыбнулась розовомасляная тетка, и до секретаря дошло, в какое заведение он ненароком заглянул.
Да уж, вот только этого ходячего кошмара в доме герцога Гоэллона и не хватало! Саннио хихикнул, представив себе эту картину, а кошмар истолковал его смех весьма неправильно.
— Не стесняйся, красивый, пригласи Мариетту! Или у тебя матушка дома, накажет, в угол поставит, а? — Баба захихикала и прикрыла рот кулачком. Вышло до того глупо, что Саннио опять улыбнулся.
— Значит, матушка. Ну, молодой господин, так у нас комнаты есть, уютные. Закажи Мариетте вина, Мариетта тебе все покажет. Все покажет… все, что не видел! — рука легла на руку Саннио. Юноша содрогнулся и отдернул ладонь. Прикосновение потных грязных пальцев разозлило.