Красные, синие, зеленые пятна перед глазами… Кровь нестерпимо громко стучит в ушах… Этот человек… этот человек в сером кафтане, вошедший в комнату без спроса… Как он смеет? Стены угрожающе накренились, словно собрались рухнуть.
— Убили своего брата, а теперь учите Элграса…
Араон даже не сразу понял, почему летит к окну, сшибая стул. Он больно ударился бедрами о подоконник и только потом ощутил, что левая щека онемела. Гоэллон отвесил ему пощечину.
— Вы посмели поднять на меня руку?..
— Вы посмели открыть на меня рот, — рявкнул Гоэллон. — Имейте в виду, что я узнаю, кто рассказывает вам сплетни подобного рода. Попрощайтесь с ним заранее, ваше высочество. Идемте, Элграс, оставьте этого…
Дверь закрылась. Араон вцепился в подоконник. Проклятье! Все надо было сделать иначе. Помириться с братом, попросить прощения, что-нибудь выдумать… А теперь оба будут настороже.
Змееныш? Ну, погодите, господа. Змеи растут быстро. Несколько девятин — и будет вам взрослая змея!..
Занятия, занятия — но от обязанностей разбирать почту, писать письма и раскладывать по местам книги и свитки в библиотеке Саннио никто не освобождал. Почта приходила почти каждый день — по десятку писем, иногда и по полтора. В основном, то, что герцог называл "птичьи трели": короткие послания и длинные опусы от дальних родственников, приятелей и случайных знакомых. Еще доклады от управляющих поместьями и замками, которые Гоэллон просматривал в свободное время. И не так уж и часто — официальные письма. Из дворцовой канцелярии, из казначейства, из министерств; порой даже от Его Величества.
Герцог велел Саннио просматривать каждое письмо и пересказывать содержание. За пару седмиц секретарь привык выделять основное в письме любой длины, и на разбор у него уходило не более половины часа. В первый раз Саннио удивился, но Гоэллон только усмехнулся и коротко объяснил: "О важном не пишут открыто. Если же в письме содержится некий шифр, вы его не поймете". Юноша, обнаруживший, что невзначай повышен из секретарей в личные помощники, безмерно удивился. Его учили совершенно иному — что опытный прознатчик сумеет вычислить истинную суть письма, узнав о содержимом нескольких схожих посланий; что единственное спасение — незнание; что он не должен даже краем глаза касаться личной почты господина, потому что даже забытое можно вытянуть из памяти не пыткой, так особыми приемами.
Но — спорить с Гоэллоном мог только сумасшедший. Этим в доме герцога не занимался никто, даже ученики, которые в последнее время загадочным образом притихли и еще более непонятным манером принялись взрослеть на глазах. Менялось все — манера говорить, выражения лиц, форма и суть разговоров. Может быть, все дело было в вечерних беседах с Гоэллоном, но при них Саннио не присутствовал. Он перестал понимать, кем является и что ждет его в будущем. Господин сказал, что Саннио негодный секретарь и начал учить его на предсказателя — почти как троицу северян, но вот разговоров наедине он был лишен. Что в результате? Не секретарь, не предсказатель — но кто? Что будет весной, когда герцог закончит с обучением веселой троицы?
Осталось-то всего-ничего, две седмицы, и начнется первая весенняя девятина. В столице это еще, конечно, не весна, а только праздник начала нового года, но какую весну имел в виду герцог? И что вообще для самого Саннио начнется с приходом весны?
Вопросов было — море, глубокое и шумное, как в Убли, ответов — ни единого. "Нужно набраться смелости и спросить, — думал иногда юноша. — Не убьет же он меня…". Тем не менее, ни разу даже не попытался: слишком уж боялся услышать, что его отправят невесть куда, не ближе, чем учеников. Отличное будущее, вороны из него гнездо свей! Может быть, герцог Эллоны будет так щедр, что пожалует Саннио поместье и звание благородного человека. Какой-нибудь угол, оставшийся без хозяина. Фабье, например. Вместо Саннио Васты, безродного подкидыша, появится Саннио Фабье, на гербе которого будет паук и щит, а девизом — "Храним тишину". Хотя это, конечно, вряд ли — с чего бы такая щедрость? В какое-нибудь Агайрэ или Кертору отправится Саннио Васта, плохой секретарь, плохой предсказатель и вообще законченная бестолочь…
Свиток в белом с золотом футляре лежал на столе перед Саннио и очень ему не нравился. Таких секретарь еще не видел, хотя думал, что изучил все цвета и формы футляров, которыми пользовались в столице в этом году. Этот же — очередное письмо на имя герцога, — был иным. Дерево, белая эмаль, золотистая роспись. Непонятные печати — не воск, не смола, не сургуч; вместо герба — купол, увенчанный языком пламени. Привез письмо молоденький мальчик в обычной одежде, но постриженный, как церковник — челка до бровей, волосы чуть выше плеч и обрезаны ровно.