— Это вам, — протянул секретарь письмо герцогу. — Личное.
— Саннио, я не привык повторять дважды то, что было понято с первого раза. Вы читаете письма и рассказываете мне суть. Чем это письмо отличается ото всех прочих? Оно кусается? Царапается? Пищит, в конце концов?
— Нет, герцог.
— Так читайте, — Гоэллон качнул головой, не отрываясь от письма, которое уже почти час выписывал собственноручно.
Саннио поднял глаза к потолку, но на потолке никаких подсказок или советов не проступило. Впрочем, в девятину святого Горина, даровавшего людям способность обнаруживать воду где угодно, на потолке могла проступить разве что сырость. Если бы крыша вдруг начала протекать. Но крышу чинили и очищали от снега регулярно, так что потолок был чист и невинен. Даже ни единой трещинки.
Обстановка в кабинете тоже отказалась подсказывать и советовать. Резные панели из темного дерева молчали ехидно, серо-белый саурский ковер и пестрые гобелены — сочувственно, а обивка мебели — синяя, серая, черная — равнодушно. Саннио посмотрел на стол герцога — инкрустированная панель скорчила презрительную гримасу. Посмотрел на кресло у камина — камин, кажется, зевал во всю пасть.
"Докатился, — подумал секретарь. — С камином беседую. Ну, не с герцогом же, коли он молчит и пишет…".
Печати слетели, рассыпавшись кучкой бурого пепла, футляр раскрылся повдоль, и выпал лист бумаги, скрученный трубочкой. Бумага была огандская, дорогая — почти белая и с тиснением по центру. Саннио по привычке посмотрел на подпись и позорнейшим образом присвистнул, как беспризорник — впрочем, Гоэллон и на это не обратил внимания, все водил пером по туго натянутому листу ткани, периодически грыз уже растрепавшийся его кончик, смотрел за окно и вновь писал.
Его Святейшество патриарх Собраны. Собственноручно начертать изволил.
Саннио бездумно прижал ладонь правой руки к сердцу и, проникшись почтением перед писанием пастыря пастырей, начал читать, что же изволил начертать патриарх. Дочитав до конца, юноша начал сначала, и даже сам не заметил, как начал мурлыкать себе под нос привязчивую модную песенку. Нужно было остановиться, оторваться от свитка и пересказать суть послания герцогу, но глаза так и бегали от начала к концу послания и обратно.
— С вашим музыкальным слухом, мой дорогой Саннио, петь можно только будучи брандмейстером. Вместо пожарного набата, — вернул его с небес на землю голос герцога. Вообще-то слух у юноши был, да и голос не самый противный, но, надо понимать, не во вкусе Гоэллона. Саннио быстро закрыл рот. — Что вы там такое прочитали, что начали мычать недоенной козой?
— Простите, герцог. Ничего особенного. Просто его святейшество патриарх Собраны категорически отказывается участвовать в церемонии отречения. И еще пишет, что запрещает любому священнику любой епархии, входящей в Церковь Собраны, освящать этот обряд. Под угрозой отлучения.
Саннио внимательно смотрел на господина. Светловолосый герцог слегка склонил голову к плечу, как обычно, когда внимательно слушал; грыз кончик пера и улыбался. Юноша так надеялся, что Гоэллон хотя бы удивится — это же полное крушение всех планов, огромная беда и страшная угроза для учеников. Король не отпустит их без отречения! Что же теперь будет? Их арестуют и казнят? Стража придет в дом герцога и заберет Керо, Альдинга и Бориана в тюрьму?!
Господин даже бровью не повел. Как нарочно.
— А не соизволил ли патриарх объяснить свое решение?
— Соизволил, герцог. Он пишет, что отказ от имени родителей есть наигнуснейшее преступление перед Сотворившими и смертный грех, а потому не позволит детям погубить свои души. Как духовный отец всех верующих и так далее.
— Всегда любил отцов Церкви за последовательность и методичность, — улыбнулся Руи. — Сто пятьдесят лет назад это не считалось преступлением. Сто лет назад не считалось. В триста семьдесят третьем году, едва ли не в эти же дни, состоялось отречение Эдмона Гэллара, отец которого изрядно нагрешил перед короной. А в триста восемьдесят третьем году — извольте, смертный грех.
— Что же теперь будет?
Гоэллон указал взглядом на механические часы в углу.
— Через треть часа состоится урок. Столь ненавидимая вами онейромантия. Потом — фехтование, и, между прочим, не с Кадолем, а с новым учителем — Кертором. Потом — обед. Кстати, у вас на столе лежит расписание на эту седмицу. Что, она уже прошла, а и я не заметил?