Только три сражения, в которых двукратный численный перевес тамерцев не дал им ничего, кроме двойного позора — и две трети Междуречья легли под ноги победителям. Забавная игра чисел стала поводом для многих шуток.
Земли эти славились своим плодородием, но, перейдя Смелон, принц испытал глубокое потрясение. Все те же поля, усадьбы — и какой разительный контраст с тем, что было на другом берегу! Вместо зажиточных домов — жалкие лачуги, словно бы заброшенные после прихода морового поветрия, слишком худые или болезненно полные оборванные крестьяне, кривоногие дети с раздутыми животами…
Посреди дикой для Ролана нищей разрухи торчали усадьбы тамерских дворян. Здесь можно было увидеть презанимательнейшие картины. Выстланные дорогими коврами дворы, золотые решетки на окнах, бассейны, в которых вместо воды плескалось вино… и все те же полуголые рабы, надсмотрщики с плетьми и копьями, столбы с привязанными после порки людьми, гаремы с девчонками, которым едва минуло тринадцать.
Ролана тошнило от тамерского Междуречья, от того, что в каждой усадьбе они находили одно и то же; земли эти нужно было либо опустошить, либо присоединить к Собране и навести порядок, но отец был непреклонен. Летом армия вернется назад.
На обратном пути ему повстречался полковник Фабье. Пожилой, но статный еще мужчина стряхнул с роскошных усов капли воды.
— Нынче будем ночевать в тепле, ваше высочество, — подмигнул он Ролану. — Нашли местечко. Вот сейчас разведаем, как там.
Полковника Фабье за полторы девятины кампании Ролан успел хорошенько узнать и полюбить. Суровый на вид громогласный вояка нравился ему куда больше лощеного напыщенного маршала Мерреса, который сто раз на дню изрекал какие-то героические банальности, но мог только надувать щеки, пока все планы за него разрабатывали совсем другие, тот же полковник Фабье или генерал Оген…
— Это хорошо, — кивнул Ролан. — Брат кашляет вторую ночь.
Фабье передернул плечами, но промолчал. Принц вздохнул. Он знал, что Эниала офицеры не слишком любят. Брат то ныл, как ему все надоело, то принимался на военных советах спорить с генералами, предлагая планы, над которыми открыто смеялся только Ролан. Остальные стоически сносили очередную гениальную идею, посетившую наследника, отмалчивались и делали по-своему, благо, семнадцатилетние принцы обретались в лейтенантских чинах, и подчиняться их капризам никто не был обязан. Полковник, не отличавшийся избытком терпения, порой напоминал "лейтенанту Сеорну", что полагается ему делать по субординации — молчать, пока не спросят.
Однажды Ролан услышал, как Оген и Фабье говорят между собой о принцах. Полковник ворчливо пересказывал, какой план нынче изволил выродить наследник, и под конец добавил:
— Хорошо, что я выйду в отставку, раньше чем этот стратег сядет на трон.
— Для вас хорошо, Роже, — мрачно ответил Оген, сухой и вечно хмурый агайрец.
Ролан пытался объяснить близнецу, что нельзя так себя вести. Спорить с опытными офицерами, не имея за плечами и пары лет службы, глупо. Еще глупее во время сражений отсиживаться рядом с маршалом и считать, что это лучшее место. Сам Ролан участвовал в каждом из трех, дрался рядом с пехотинцами, которыми командовал Фабье. Пожилой полковник уважал не королевского сына, а лейтенанта Ролана Сеорна, может, и неопытного, но исполнительного и храброго.
Смысла в разговорах этих было не больше, чем в ношении воды в решете. И все же Эниал, со всем его упрямством и капризами, со всей его смешной уверенностью, что он лучше всех знает, как выигрывать сражения, был братом. Близнецом. Отражением, одной плотью. И в будущем — сюзереном.
— Горячее вино — хорошее средство от простуды, — сказал наконец Фабье.
Дожди шли всю седмицу, ласковые весенние дожди, радость влюбленных, но проклятье для солдат и путешественников. Карета увязла безнадежно глубоко, лошадь не могла ее вытащить, сколько толстый тамерский вельможа ни орудовал хлыстом. Парик толстяк давно потерял, редкие мокрые волосы прилипли к черепу. Крупные теплые капли стекали по обрюзгшему лицу с тройным подбородком.
Делать ему на дороге средь бела дня было нечего. Толстяку стоило бы забиться в подвал дома в своем поместье, подпереть дверь изнутри и молиться, чтоб не нашли, чтоб рабы не донесли, где спрятался хозяин, чтоб солдатам было недосуг выцарапывать склизкую улитку из панциря…