Голова болела все сильнее, а от бликов перед глазами плясали цветные искры. Араон отвернулся и уставился на портрет отца, висевший по правую руку. Его величество король Ивеллион на картине был на себя абсолютно не похож… по крайней мере, принц его таким не видел. Таким добрым и мудрым, ласково взирающим на своих подданных. Наверное, Араон был плохим подданным. Да уж, если верить епископу Лонгину, то попросту никудышным.
Епископ все говорил и говорил, размахивал рукавами и шелестел одеянием, ходил по комнате. Принц на него не смотрел. В комнате еще полчаса назад было свежо и даже слишком прохладно, а теперь казалось, что нечем дышать. Угли в камине яро и недобро багровели, дождь все лил и лил, разговору было конца-края не видать. Его преосвященство собрался потратить на нотацию весь час свободного времени Араона.
Белая с золотым мантия на портрете отца интересовала принца гораздо больше, чем вся болтовня епископа. Он не хотел слушать Лонгина, не хотел, а еще точнее — не мог, просто не мог слушать целый час о том, что обязан делать; ему никогда не говорили "это делается так", всегда говорили "ты должен". А потом ругали за то, что не сделал или сделал не так. Ведь он справлялся со всем, видят Сотворившие, со всем, кроме брата! Но наставники хотели всего и сразу. Того же хотел и отец: чтобы он учился лучше, умел больше, собирал больше похвал…
"Как вы будете править государством, если…" — вспомнил Араон. Как-как, да, побери его Противостоящий, братец женится на какой-нибудь девице из Старших Родов, у которой нет братьев, и уедет управлять владениями; можно будет запретить ему возвращаться в столицу, и все будет хорошо. А если не послушается — так сам виноват. Королем быть гораздо проще, чем принцем.
— Вы свободны, — закончил свою речь епископ.
Эти слова принц услышал: он их и ждал, терпеливо отстраняясь от поучений на тему обязанностей и долгов. Он не слишком поспешно встал, по крайней мере, постарался, поклонился, ткнулся губами в протянутую руку и вышел из класса.
Братца он не видел со дня драки. Должно быть, Элграса заперли в его покоях. От такого "наказания" Араон и сам бы не отказался. Сиди себе в комнатах, и учителя сами приходят, не нужно мерзнуть в классах. А господа Далорн и Кертор и так всю седмицу проболели. Занятия с капитаном Дензо принц больше за уроки не считал, так что с удовольствием обошелся бы без них.
Следующим занятием на сегодня была военная история, после нее — химия, и, наконец, все. Военную историю наследник любил, химию ненавидел, и как обычно не понимал, для чего она ему нужна. Но курс наук составили отец с епископом Лонгином, а спорить с ними было бесполезно. Араон вспомнил, что накануне не слишком внимательно просмотрел свитки, выданные ему преподавателем военной истории, а это было чревато очередным сеансом назидательных бесед, и решил прийти пораньше. Слуга уже принес в кабинет все, что было нужно, и принц раскрутил первый свиток.
Из рулона тонкой шелковистой ткани что-то выпало и упорхнуло на пол — маленький белый листок, похожий на бабочку-капустницу. Принц нагнулся и поднял клочок ткани… нет, не ткани: бумаги. Очень тонкой, белой, отлично выделанной бумаги — такую он еще не видел. Даже самая дорогая бумага, на которой записывали королевские указы, была иной — желтоватой или серой, грубой, с темными прожилками. То, что держал в руках Араон, больше напоминало накрахмаленный шелк, но все же это была бумага. Невесомая, мягкая. По диагонали на квадрате бумаги были написаны четыре слова: "После полуночи в саду".
Ни печати, ни подписи, ни даже объяснения о том, в каком именно саду из трех, что были вокруг дворца…
Араон отлично знал, что надлежит делать наследнику престола, если он получил подобное письмо. Позвать капитана охраны и отдать ему листик бумаги, чтобы тот провел расследование. И уж, разумеется, ни в коем случае не стоило ходить туда, куда его пригласили.
Принц поднес к носу записку. Горьковатый, смолистый запах казался смутно знакомым. Он с острым сожалением сложил квадратик в четыре раза и засунул за манжет камизолы.
После полуночи. В саду.
Что бы там ни было, а это гораздо интереснее, чем готовиться к очередному уроку или скучать в одиночестве в своих покоях…
— Фьоре, не смущай Анну!
— Я? — братец, разумеется, сам застеснялся, опустил глаза и собрался кланяться. — Госпожа Анна, я ничего дурного в виду не имел, простите…
Анна и вовсе застыла каменной статуей, заалев, аки маков цвет. Вот уж парочка подобралась, оба ни шуток не понимают, ни поговорить толком не могут. Все "простите" да "извините", не хотел и в виду не имел. Двадцать шесть лет двоюродному братцу, а он все краснеет, если ему улыбаются. Интересно, со служанками он так же себя ведет? Впрочем, тут ни одной молодой и симпатичной не отмечено. Сплошь какие-то старые коровы…