Наконец, когда обед был подан, а Самсон закончил свой разговор, посыпались вопросы, да еще такие, будто Лерка собеседование проходил.
– Почему ты в модельном агентстве, а не где-нибудь в музыкальной консерватории, например?
Лерка не любил этот вопрос. Дед не дал поступить ему в консерваторию, отправив в техникум электронных приборов, чтобы он там "стал мужиком и прекратил бренчать на своих балалайках словно шут гороховый". Вообще, Лер деда любил, но с ним было непросто. Характер у деда был суровый, а Лерка во всем пошел в свою бабку, с ее мягким и покладистым характером только она и могла ужиться со своим мужем, а еще Лерка. Все трое сыновей от деда сбежали при первой же возможности, хотя все трое были вылитый отец: упрямые как ослы, сильные и властные. Лерке из этого перечня перепало разве что упрямство, во всем остальном он походил на бабушку и мать: спокойный, по сравнению с отцом и дедом щуплый, слишком светлый и абсолютно неагрессивный. Если бы не страсть к музыке, дед бы заподозрил слабую умственную отсталость у внука, потому что тот не дрался, не орал, не ревел, в секцию бокса ходить не хотел, а пистолеты, сабли и солдатики его вообще не интересовали.
Пока была жива бабушка, дед сквозь пальцы смотрел на музыкальное увлечение внука, но как только она слегла, нервный дед не находил себе места от стресса и закидывал молчаливого Лерку придирками и работой по дому, лишь бы он за "балалайками своими не сидел". Лер понимал, что деду плохо, и просто делал, как тот велел. Пошел в армию, где благодаря гитаре его никто не шпынял. Потом вернулся и поступил, куда дед сказал, и не потому что он размазня, а потому что бабушка умерла, а у деда один инфаркт на похоронах и через полгода второй. Когда Лерка приехал домой, от прежнего деда ничего не осталось: скелет, кожа да кости.
Что ему музыка без родных людей? Лер ухаживал за ним как мог, но через два года беготни дед окончательно слег. Лер до этого никогда не плакал, даже в детстве не ревел, будто слез не было, а когда стало ясно, что деду недолго осталось, разревелся.
– Ну что ревешь?! – прохрипел белый словно полотно дед. – Весь в бабку свою. Та из меня своими слезами веревки вила. Как начнет голосить, хоть стой хоть падай – земля из-под ног уходит. Так мной всю жизнь своими слезами и помыкала. Эх… – Лерка знал, что дед не злился, скорее наоборот, вспоминал ее, и потрескавшиеся губы растягивались в слабой улыбке. – Там у меня на верстаке банка из-под кофе, там деньги лежат.
– Я знаю.
– Откудава? – Дед так удивился, что даже на кровати приподнялся.
Лерка сквозь слезы улыбнулся.
– Так бабушка сказала.
– А она откудава знала?! Ну-ка неси мне сюда банку быстро!!! Я туда двадцать лет с пенсии откладывал!
Рукавом вытерев слезы, Лер рванул в сени к верстаку, нашел там дедову банку и, вытащив из кармана свои деньги, запихал туда пару сотен для густоты. Лер вернулся, помог деду сесть, подоткнув под спину подушку, и, кусая губы, чтобы не улыбаться, наблюдал, как дед высохшими старческими пальцами шкрябает судорожно крышку, потом вываливает себе на колени бумажки и, пересчитав, переводит на Лерку ошарашенный, почти восхищенный взгляд.
– Вот курва! Это все она?! Бабка твоя?! – Дед был то ли восхищен, то ли раздосадован, то ли и то, и другое одновременно. – Если б я тебя не знал… решил бы, что это ты…
Лерка улыбался, наблюдая за оживившимся дедом.
– И часто она туда лазила?
Лерка неопределенно пожал плечами.
– Ох, хитрое бабье. – Дед тяжко вздохнул и медленно лег на бок, у Лерки вновь защемило в груди: на эти десять минут дед стал прежним и вот опять едва живой. – Забирай оставшееся себе на гитару.
– Так у меня есть гитара, дед. – Лерка втянул сопли и вытер вновь побежавшие слезы.
– Так я ж ее спрятал, не помню уже куда… найти не могу…
– Ты ее найти не можешь, потому что я уже нашел и от тебя спрятал.
– Весь в свою бабку! Хитрый молчун! Что у вас обоих в голове, все молчите что-то себе на уме. Черт проссыт, что у вас там.
Дед снова вздохнул и, скомкав деньги в руке, пихнул их Лерке.
– Забирай. Купи себе мопед и будь нормальным мужиком, а то все бренчишь на этих своих…