– Вот я и говорю, Лизаветушка, – не серчай на меня, что я тебя в трудности бросила. Ну как я могла Настену не похоронить, сама посуди? И прощения у нее попросить надо было…
– За что? За что прощения-то? – тихо возмутилась Лиза, огорошенная рассказом. – Это ведь ты ее, получается, спасла тогда!
– Ну как это «за что»? За то, что плохой матерью Сашке оказалась, наверное. Может, любила его как-то неправильно, не по материнским каким законам. Стараться-то старалась, да, видно, от дурака в хорошем деле толку нету.
– А Настена твоя что? Она-то потом как к Сашке относилась?
– Да никак, в общем. Как тетка к племяннику. Вроде и есть он, а вроде и нет.
– Ничего себе.
– А как ты хочешь? Он же мой, получилось, сын-то. А Настена потом замуж вышла да еще себе троих детей нарожала. Мужик у нее попивал сильно, скандалила с ним. Не до нас ей было. Я когда с ним в деревню по праздникам наезжала, она даже шарахалась от него, боялась будто. А он, Сашка, чуял это всегда и обижался. Ой, чуял! И злился на них на всех и братьев своих двоюродных, то бишь по матери родных, лупасил смертным боем. Настена все время прибегала ко мне на него жаловаться. Залетит, бывало, во двор и орет на всю деревню: «Татьяна! Твой байстрюк опять моих детей чуть не покалечил! Уйми ты его, окаянного! И в кого он у тебя такой бандюгой растет!»
– Ничего себе… Вот тебе и материнская привязка, – тихо пробормотала под нос Лиза, задумавшись. – А ты ему про мать настоящую скажешь, Тань?
– Да нет. Зачем? Будет потом еще и на покойницу злиться. Уж лучше одна свой крест до конца донесу, раз такая ошибка у нас получилась.
– Так, значит, грех, говоришь… Странно…
– Ну да. Чего тут странного-то? Говорю ж тебе, Лизавета, нельзя от родной матери ребенка забирать. Вот если б не удумали мы тогда с Настеной со страху все это дело, может, по-другому бы все повернулось. Может, и полюбила бы она своего сына, куда б делась. А так – грех, сплошной грех. Вот меня теперь бог и наказывает Сашкиной ненавистью…
– Тебя послушать, так все перед ним виноваты! А ты так и больше всего!
– Ну да. Правильно. Я таки больше всего, – грустно и совсем уж безысходно подтвердила Татьяна и замолчала, поджав губы горестной скобочкой.
– Слушай, а он же теперь совершеннолетний! Может, мы его в Америку к этим, которые его усыновить хотели, отправим? А что? Они ж хотели! Теперь ему никакого официального усыновления для выезда и не требуется. Пусть делают приглашение – и вперед. Я даже денег дам на дорогу…
– Ага, разбежалась! – взглянула на нее насмешливо Татьяна. – Вспомнила баба, як дивкой була. Да он сам, как только ему восемнадцать исполнилось, туда им письмо написал да к ним жить попросился! И денег бы я ему сама нашла! Да только не тут-то было, Лизаветушка.
– А что такое?
– А то! Знаешь, какой ему ответ от той американской бабы пришел, которая его усыновить хотела? Он мне это письмо сюда приносил, я читала. Вот, говорит, мать, не уехал я тогда к ним, а теперь, получается, и не к кому ехать-то! Опять меня кругом обвиноватил.
– А что, что в том письме было, Тань?
– Ну, что было? Обычное дело. Извини, мол, пишет, дорогой Алекс, нашей семьи больше нет, и приезжать тебе как есть сейчас больше некуда. Оказался, мол, мой драгоценный муж сволочью несусветной, то бишь этим… Как его… Ну, которые – тьфу, гадость какая! – не знаю, как они правильно называются… Которые не баб, а мужиков только любят.
– А! Вон в чем дело. Ну, понятно. Значит, права я тогда была, в суде. Правильно мы им в усыновлении отказали. Представляешь, что с твоим Сашкой вообще могло случиться? А может, и неправильно. Не знаю, у каждого свой, говорят, выбор… Грустно все это, Тань…
– Да не то слово, Лизаветушка. Получается, что на сей день только ты моя отрада и есть. Жаль ты моя, хозяюшка разлюбая.
– Да ну тебя, запричитала опять! Лучше пойдем завтрак какой-нибудь сообразим, а то скоро близнецы проснутся! И чтоб про овсянку ни слова больше! Поняла? А кофе я сейчас быстренько выпью, пока они спят.
– Ой, а как вы тут хоть жили-то без меня? Оголодали поди совсем? Беспорядок развели? Сейчас проверю! Если что не так – по затылку схлопочешь, – резво кинулась на кухню Татьяна, будто соскучилась по рабочему и любимому месту. Оглядев вокруг себя кухонное хозяйство, чуть покачала головой. Лиза так и не поняла – то ли поругала она ее этим жестом, то ли похвалила. Потом, резко повернувшись к ней лицом, спросила, будто иглой проткнула: – Ну а прынц-то длинноволосый твой как? Объявился, нет? Иль думает, свалил на бабу детей и ладно? Пусть она тут с ними как хошь управляется?