А вот у Вареньки был свой метод укладывания детей спать. Можно сказать, эксклюзивно-телесный. И назывался он «покарябать на ночь спинку». Без этого «карябания», то есть легкого поцарапывания спинок длинными красивыми ногтями, не засыпали ни Ванюшка, ни Артемка. Даже пятнадцатилетний Вовка иногда просил мать так же «покарябать» свою здоровенную, мужицкую почти спину и мурлыкал при этом, как маленький, мгновенно и крепко засыпая.
Встретились они в гостиной довольно поздно. Татьяна успела и в порядок все привести после детского устроенного погрома, и камин растопить, и чаю хорошего с травами для них заварить. И даже – о, чудо! – проявила невиданные чудеса деликатности, объявив им торжественно и многозначительно:
– Ну ладно, девки, вы тут беседовайте себе на здоровье, а я спать пойду. Прынцу сама дверь откроешь, Лизавета. И ужином накормишь. Я там оставила все на столе.
– Спасибо, Тань. Спасибо, умница ты моя. И что б я без тебя делала? – растроганно поблагодарила ее Лиза. – Иди, отдыхай, душа моя.
– Да, кузина, и впрямь тебе повезло с такой вот фрекен, – завистливо вздохнула Варенька, когда Татьяна, с достоинством приняв Лизину благодарность, удалилась из комнаты. – Мне б такую.
Она еще раз вздохнула, отпила из своей чашки и, отвалившись на спинку кресла, решительно приказала:
– Ну, теперь рассказывай! И все по порядку, ничего не упуская. А то знаю тебя – начнешь сейчас четкий прагматизм разводить – первое, да второе, да третье…
– Да какой уж там прагматизм, Варенька. Что ты…
Вздохнув, Лиза начала рассказывать, вслух проговаривать словами все то, что случилось с ней за последнее, такое короткое и такое бесконечно текущее время. Как будто день за год! Вот же удивительно, как могут перевернуть человека наизнанку всего лишь несколько коротких жизненных дней, разделивших судьбу четкой границей: такой она был «до», а такой стала «после». Варя с удивлением слушала свою умную, циничную и дьявольски изворотливую в делах кузину и не верила ушам. Чтоб Лиза, еще и в ущерб себе, любимой, каких-то там детей в дом взяла? Да и не просто так, а детей соперницы? Той самой, к которой любимый муж ушел? А теперь, получается, еще и усыновить их решила? Нет, это и не смешно даже. И тем не менее это было действительно так, и было невероятно…
– И все-таки я не понимаю, Лиза. Как он посмел, Лёня твой, вообще такое вытворить? Мне всегда казалось, он тебя любил.
– Да в том-то и дело, Варенька, что любил! Я думаю, и сейчас любит. Просто он так самоутвердиться захотел, может быть? Она же, Алина эта, несчастная такая была, с детства сердечница, да еще и с двумя детьми на руках. Вот он и решил необходимость свою проявить. Принести, так сказать, себя в жертву.
– Лиза, но это ведь несколько жестоко. Даже и не по отношению к тебе, а к ней. Получается, он за ее счет самоутверждался? Комплексы надуманные лечил?
– Ну почему самоутверждался? Я бы этот поступок так не назвала, знаешь. Девочка и в самом деле очень больна была и оказалась в безвыходном жизненном положении. Я вот его понимаю. Вернее, не осуждаю. Потому что это действительно – поступок. Я бы так не смогла. И мне очень жаль, что так все получилось. Обидно же! Ей операцию в Москве вроде удачно сделали, а она взяла вдруг и умерла. Сердце остановилось. Почему, непонятно. Врачи только руками развели.
– Ну, знаешь! Если так рассуждать, можно вообще довести любые отношения до абсурда! Вы же были нормальной парой! А страждущим можно как-то по-другому помогать. И вообще, я совсем не узнаю тебя, Лиза.
– Да я так же раньше рассуждала, Варенька! А теперь поняла – нельзя никому помочь издалека, души не вложив. Что-то перевернулось во мне, понимаешь? Работа внутри какая-то жесткая произошла за этот короткий срок. Я этих детей полюбила, словно они моими всегда были. Такое чувство, что именно я их и родила. Даже пугаюсь иногда этого чувства.
– Лиза, а ты хорошо подумала? В самом деле уверена, что хочешь их усыновить?