***
Дни бегут. Деревья сбрасывают последние листья, по ночам покрываются узорами первого инея окна дома, а очаг нужно топить всё больше и больше. И теперь появляется кошмар, который оказывается нестрашен. Просыпаясь, Пенси старается остаться на границе сна и яви, затянуть то странное ощущение, с которым чьи-то пальцы — ее или просто выдуманного человека — держат холодный камешек, окруженный теплом. Ах, если бы такая дивность существовала, то она верно помогла бы справиться с любой зимой и с любым внутренним холодом! Но сон истончается, возвращая ее в настоящее.
Пенси требуется больше месяца, чтобы прийти в себя и наладить быт вокруг. У нее никогда не было своего дома. А память о многом из ведения хозяйства стерлась, как не важное для охотницы. Всё нужно узнавать заново: как вести хозяйство, что необходимо для жизни. Но со временем дела налаживаются, страх не справиться отступает. Теперь она позволяет себе читать книги и качать колыбель. А ведь сначала казалось, что стоит ослабить внимание — и с ребенком случится непоправимое. Но обошлось.
По краю кроватки из светлого дерева идет ряд рисунков и знаков — здесь собраны все символы для детского здоровья и хорошего сна. Ее дочь до сих пор не имеет имени, просто потому что Пенси не знает, как ее назвать. Иногда ей кажется, что проще найти отца малышки и спросить у него, чем думать самой. Правда, вопрос об отце по-прежнему не определен. В колыбели дочка почти слепо жует кулачок и стучит ножками. Обычный человеческий ребенок — милый, пухлый и розоватый. Она пахнет молоком и травами, которыми обмывает его тетушка, помогающая Пенси по дому. Девочка тихая и спокойная. Редкие гости восхваляют предков по этому поводу. Ведь это замечательно, когда ребенок дает матери заниматься чтением и домашними делами, не хнычет, не болеет, не капризничает.
Пенси обычно молча улыбается, когда начинаются подобные разговоры. Она-то знает, что сделала всё ради здоровья ребенка. На груди у малышки кулон: узкий деревянный стержень — размером не больше мизинца — на серебристой витой цепочке. Так что заболеть ребенку невозможно. Веточка видерса помогала и во время беременности, и при родах, а теперь поддержит ребенка в жизни. Даже то, что у Пенси так мало молока, а скоро оно и вовсе пропадет, ничуть не страшно, малышка отлично ест смеси и кашки, которые советует лекарь. Чудеса да и только. Казалось бы, какая печаль ни приключится, видерс поможет всегда. Да только не по силам легендарному дереву всё в жизни человеческой расставить по местам. Вот Пенси и хмурится, качая колыбель.
Она получает письма от сестер с братьями. Родители приезжают сразу же после весточки о родах и остаются едва ли не на месяц. Мама нянчится с внучкой, когда та не спит, и учит ее подмигивать голубыми, пока еще ничего не соображающими глазками. Отец приводит в порядок дом, а перед отъездом пытается, как бы невзначай, оставить за хлебницей на кухне туго набитый деньгами кошелек. Конечно же, Пенси находит его раньше, чем было рассчитано.
— Да, деньги нужны, — жалуется она матери, когда отца они отправляют на рынок за погремушками и молоком. Матери почему-то поплакаться о проблемах проще всего, да и спросить о ее опыте не лишнее.
— А как ты справлялась? — ждет она совета, пока в маленьком заварном чайничке настаивается пряная жидкость, а мать дымит тонкой сигаретой в приоткрытое окно. Сквозь щель чувствуется, как на самом деле холодно на улице. В Тамари зима только готовится прийти, а к Людоедскому перевалу, скорее всего, уже и не подобраться, замело все тропы.
— Мы с Рэмом были молоды и глупы, наверное, только это и позволило нам продержаться. К первому ребенку никто не был готов. Осенью мы, как обычно, ждали зимнего сезона. И вдруг выяснилось, что я беременна.
— В Черный лес в тот год вы не пошли?
— Никогда неизвестно, какой след оставит на ребенке и беременной женщине Черные лес. Кто-то теряет плод — кто-то рожает здорового младенца. Ребенок может родиться со странностями или даром, а может, увы, — уродом или болезненным и слабым. Но никакой врач до самых родов не скажет, каким было влияние, — мать протягивает к Пенси руку и касается ее щеки. — Мне кажется, что твоя настоящая мать тоже побывала беременной в подобных местах, иначе откуда твое чутье и счет…
Пенси только пожимает плечами: сложно говорить о том, чего не помнишь. Ее интересует другое:
— И как вы протянули той зимой?
— Сначала проели остатки сбережений, твой отец сразу же нашел работу в кузне, а я, покуда могла, помогала цветочнице с букетами и травами. В год рождения Данаи сложнее всего было продержаться до зимы.
— Ты брала старшую сестру на охоту?
— Конечно, с кем бы я такую кроху оставила? Младенцу требуется видеть мать как можно чаще. Да и начинали мы не с Людоедского. Первые годы наведывались в берестейский Черный лес. Там поселение больше, и леса безопаснее — можно оставить ребенка с наемной кормилицей на пару дней. Но вот на крупный куш там не стоит рассчитывать. Было непросто, — серьезно признается мать, Пенси понимающе кивает головой. — Пришлось охотиться без отдыха, зато к концу сезона у нас было, на что кормить ребенка и с чем начинать следующий сезон.
— Думаешь, я смогу так? — Пенси сжимается в ожидании вердикта. Мама, несмотря на всю свою любовь и нежность, все же остается профессиональной охотницей на дивности и всегда честно даст ответ.
— Полный сезон ты не протянешь, — мать прищуривается, всматривается ей в лицо. — Дело не в твоем опыте, просто слишком мало времени прошло после родов. Твоей дочери будет сложно перенести переход и зимовку в поселении у большого Черного леса. Кормилицу нанять можно почти везде, но сам дух Черного леса неприятен для таких маленьких детей.
Пенси прикусывает губу. Любое такое поселение, даже не на Людоедском перевале, оставляет в людях след. Сердца их грубеют, ни о каком сочувствии и говорить не стоит. Такие, как пан Лежич, что дал ей шанс заработать, скорее исключение. И если рассудить, то трактирщик тоже искал своей выгоды. В любом случае, оставить в поселении ребенка в одиночестве больше чем на несколько дней невозможно. Пенси почти не кормит грудью, но ее дочь слишком мала для такой разлуки.
— Если тебе нужны деньги, то мы с отцом их тебе дадим. Но если, — мать неожиданно понижает голос, будто говорит о чем-то неприличном, — но если тебя тянет в чащу, то я знаю, чем тебе помочь.