Меня будто ударило изнутри, когда я увидела ее лицо.
Дети вообще не должны так выглядеть.
Матвей сразу опустился рядом на кровать, коснулся лба дочери и побледнел так, что даже мне стало страшно.
— Пап…
Голос у нее был слабый, сиплый.
— Я здесь, — сказал он мгновенно. — Я здесь, малыш.
Эта фраза что-то сделала со мной.
Что-то очень женское, очень болезненное.
Потому что иногда любви достаточно просто в этих двух словах.
Врач приехал через двадцать минут — молодой, собранный, с усталым лицом человека, который за один вечер уже видел слишком много чужой паники. Осмотрел Лизу, послушал, проверил горло, задал вопросы.
— Похоже на острый вирус, — сказал он наконец. — Пока ничего критического не вижу, но температура высокая, сбиваем, наблюдаем ночь. Если будет рвота, судороги, сыпь или температура не начнет снижаться — сразу в стационар.
Матвей кивнул.
Слишком коротко.
Слишком сдержанно.
Я стояла чуть в стороне, держа наготове стакан воды, жаропонижающее, полотенце — все подряд, лишь бы не чувствовать себя бесполезной.
Когда врач уехал, Лиза задремала.
Няня ушла вниз.
В комнате остались только мы с Матвеем и тихо работающий увлажнитель воздуха.
Он сидел у кровати, наклонившись вперед, локти на коленях, сцепленные руки. В этой позе было столько сдерживаемого напряжения, что у меня заболело горло.
— Матвей, — тихо сказала я. — Ей станет легче.
Он кивнул, не оборачиваясь.
— Знаю.
Но по голосу было ясно — ничего он сейчас не знает. И не хочет знать никакие рациональные слова.
Я подошла ближе.
Положила руку ему на плечо.
Он накрыл ее своей ладонью почти сразу.
— Спасибо, что поехала, — произнес он хрипло.
— Даже не думай благодарить за такое.
— Все равно спасибо.
Я опустилась на корточки рядом, чтобы не нависать над ним.
И только тогда увидела, насколько он вымотан.
Не просто сегодняшним вечером.
Всем.
Всей этой жизнью, где ты должен быть сильным за двоих, а иногда и за троих, и никто не отменяет ни работу, ни страх, ни чувство вины.
— Ты давно один с ней? — спросила я осторожно.
Матвей смотрел на спящую дочь.
— Почти три года.
— Ее мама не участвует?
Он долго молчал.
А потом, все так же не глядя на меня, сказал:
— Участвует отсутствием.
Я сжала губы.
— Это не шутка, я понимаю.
— И не трагедия, которую хочется обсуждать. Просто факт. Она не захотела быть матерью. Сначала думала, что сможет, потом — что научится, потом — что ей просто тяжело. А потом однажды сказала, что задыхается и не обязана ломать свою жизнь о чужие ожидания.
Я слушала, не дыша.
— И ушла?
— Да.
— Совсем?
Он кивнул.
— Поначалу еще звонила. Приезжала пару раз. Потом все реже. Сейчас может написать раз в несколько месяцев. Подарок на день рождения прислать. Лиза знает, что мама есть. Но не ждет ее.
В груди у меня все сжалось.
— Господи…
Матвей усмехнулся.
Без радости.
— Вот и я сначала так же реагировал.
— Как она могла?
— Очень просто. Люди всегда могут выбрать себя.
Я вздрогнула.
Потому что это было сказано не про нее одной.
Про всех, кто однажды уходит, оставляя другого разбираться с руинами.
— Поэтому ты так зацепился за Лизу? — спросила я почти шепотом. — Потому что остался для нее единственным взрослым, который точно не исчезнет?
Он наконец повернул голову ко мне.
Серые глаза в полумраке казались темнее обычного.
— Я не “зацепился” за нее, Арина. Я живу ею.
И вот это прозвучало так, что мне захотелось плакать.
От нежности.
От боли.
От понимания, насколько сильно этот мужчина умеет любить — и как страшно, должно быть, ему снова впускать кого-то в свое сердце рядом с дочерью.
Лиза тихо застонала во сне.
Мы оба тут же обернулись к ней.
Матвей поправил одеяло, дотронулся до влажных волос.
Я машинально взяла чистое полотенце, намочила его прохладной водой и подала ему.
Он не взял.
Только посмотрел.
— Помоги мне, — сказал тихо.
И я почему-то почувствовала, что речь сейчас не только про полотенце.
Я осторожно провела тканью по горячему лбу девочки, по вискам, по шее. Лиза вздохнула и чуть повернулась ко мне, не просыпаясь.
Матвей смотрел на это так, что мне пришлось опустить глаза.
Слишком много в его взгляде было.
Слишком личное.
Через час температура начала понемногу снижаться.