Няня предлагала мне уехать — поздно, неудобно, все под контролем.
Я даже почти согласилась.
Но когда спустилась в холл за пальто, Матвей вышел следом.
— Останься.
Он сказал это негромко.
Но я все равно замерла.
— В каком смысле?
— В прямом. Не уезжай сегодня.
Сердце ухнуло.
Он тут же понял, как это могло прозвучать, и провел рукой по лицу.
— Не из-за… не поэтому. Просто… если ночью снова поднимется температура, если что-то пойдет не так, мне будет легче, если ты здесь.
Я смотрела на него.
На мужчину, который не умел просить легко. Которому, вероятно, вообще легче было свернуть гору, чем честно сказать: побудь рядом.
— Хорошо, — ответила я.
Матвей закрыл глаза на короткое мгновение.
— Спасибо.
— Только не начинай опять благодарить за нормальные человеческие вещи.
— Постараюсь.
— Слабо верю.
Уголок его рта дрогнул.
— У тебя, кстати, ужасная привычка спасать в тот момент, когда я уже почти развалился.
— У меня много ужасных привычек.
— Замечаю.
— Привыкай.
Он посмотрел на меня так, что я внезапно остро поняла: если останусь в этом доме на ночь, то обратно уже не будет никакой “рабочей дистанции”.
Впрочем… ее уже и так не было.
Глава 13
Мне постелили в гостевой комнате на втором этаже — напротив спальни Лизы.
Комната была светлая, спокойная, почти безличная. Я успела это отметить автоматически, дизайнерским взглядом. Потом сняла серьги, распустила волосы, умылась и на секунду замерла перед зеркалом.
Как быстро, оказывается, женщина может попасть в ситуацию, которую снаружи трудно объяснить.
Не любовница.
Не невеста.
Не “просто дизайнер”.
А кто?
Та, кого мужчина попросил остаться ночью, потому что боится за дочь и почему-то доверяет именно ей?
Звучало слишком глубоко.
Опасно глубоко.
Я переоделась в футболку и спортивные штаны, которые всегда возила в машине на случай внезапных поездок за город или ремонта, и вышла в коридор.
Свет в спальне Лизы еще горел.
Дверь была приоткрыта.
Я подошла тихо и увидела Матвея — он сидел у кровати дочери, читая что-то вполголоса из книги с иллюстрациями. Голос у него был низкий, спокойный, удивительно мягкий. Совсем не тот, которым он вел переговоры, спорил со мной или отвечал подрядчикам.
Тот голос, который знали только самые свои.
Я не должна была подслушивать.
Но осталась.
Потому что в такие моменты мужчина раскрывается сильнее, чем в признаниях.
Лиза уже почти спала.
— Пап, — едва слышно сказала она.
— Мм?
— Арина уехала?
Он помолчал секунду.
— Нет. Осталась.
— Хорошо, — шепнула Лиза. — С ней как-то… спокойно.
Я прикрыла глаза.
Матвей отложил книгу и очень осторожно поцеловал дочь в лоб.
— Спи.
Я ушла от двери раньше, чем он успел выйти и заметить меня.
На кухне было темно, только над рабочей поверхностью горела подсветка. Я налила себе воды и стояла у окна, когда услышала шаги.
— Не спится? — спросил Матвей.
Я обернулась.
Он тоже успел переодеться — в домашние брюки и серую футболку, которая, кажется, была создана специально для того, чтобы женщинам было сложнее мыслить.
— Уже лучше, — сказала я. — Ей правда полегче.
— Да.
Он подошел к столу, взял стакан, но воды себе не налил.
Просто стоял напротив, смотрел.
И молчание на этот раз было другим.
Ночным.
Слишком личным.
— Ты так смотришь, — не выдержала я, — будто собираешься сказать что-то опасное.
— А если собираюсь?
— Тогда не надо.
— Почему?
— Потому что ночь, ребенок наконец уснул, я в твоем доме, в твоей футболке не стою только чудом, и если ты сейчас скажешь что-нибудь… я могу отреагировать не как разумный человек.
Матвей медленно выдохнул.
— В моей футболке?
— Это была метафора, не цепляйся.
— Жаль. Мне понравилось.
Я прикрыла глаза ладонью.
— Ты невыносим.
— Я знаю.
— И пользуешься этим.
— Уже да.
— Бессовестный.
— Только с тобой.
Вот ведь.
Вот как с ним спорить?
Никак.
Особенно ночью. Особенно в полутемной кухне. Особенно когда он стоит босиком на холодном полу и смотрит так, будто мы оба уже давно перестали притворяться.
— Матвей, — тихо сказала я. — Не надо.
Он сделал шаг ближе.
— Почему?
— Потому что если сейчас ты меня поцелуешь, я не остановлюсь.