Нет.
Одиночество.
Он услышал меня не сразу.
А когда обернулся — в глазах промелькнуло настоящее удивление.
— Арина?
— Привет.
— Какого черта ты здесь делаешь?
— Решила проверить, не утонул ли ты в своем виски и юридическом аду.
Уголок его рта дернулся.
— Пока только по колено.
Я подошла ближе.
На столе лежали документы, какие-то распечатки, расчеты, телефон с треснувшим стеклом — видимо, сегодня у кого-то был очень спокойный день.
— Насколько все плохо?
Он провел рукой по лицу.
— Достаточно, чтобы мне впервые за долгое время захотелось кого-нибудь убить.
— Но?
— Но я цивилизованный человек.
— Пока.
Он смотрел на меня долго.
Потом вдруг поставил бокал на стол и выдохнул:
— Господи, как же я рад тебя видеть.
И это было сказано без всякой красивости.
Так просто и устало, что у меня все внутри сжалось.
Я подошла вплотную.
Обняла его сама.
Он прижал меня к себе мгновенно.
Так, будто держался до последнего, а теперь наконец можно.
— Рассказывай, — тихо сказала я.
— Конкуренты вытаскивают старую историю, в которой я отказался подписывать липовые акты по объекту. Тогда выиграл, но осадок остался. Сейчас этим качают инвестора: мол, Громов конфликтный, токсичный, неуправляемый. Для бизнеса это страшилка. Ему проще отдать корпус другому, более… гибкому.
— То есть более продажному.
— Да.
Я отстранилась ровно настолько, чтобы видеть его лицо.
— И что ты будешь делать?
— Драться.
— Хорошо.
Он почти улыбнулся.
— И все?
— А что еще ты ожидал услышать? “Бедный ты мой, мир к тебе несправедлив”?
— Иногда было бы приятно.
— Перебьешься. — Я взяла со стола один из листов. — Где слабое место у них?
Матвей прищурился.
— Что?
— Ты сказал, они давят на репутацию. Значит, боятся публичности. Если корпус детский, онко, благотворительный — инвестору будет неприятно выглядеть человеком, который слил проект ради мутной интриги конкурентов. Нужен правильный свет.
Он смотрел на меня все внимательнее.
— Ты сейчас предлагаешь мне информационную атаку?
— Я сейчас предлагаю тебе вспомнить, что ты не один, и начать думать не как раненный волк, а как мужчина с сильной командой.
— Арина…
— Что?
— Выходи за меня замуж.
Я уставилась на него.
— Прямо сейчас? На фоне финансовой войны?
— Да.
— Ты ненормальный.
— Да.
— Я тут тебе стратегию спасения проекта предлагаю!
— А я в этот момент понимаю, что люблю тебя так сильно, что даже на грани катастрофы хочу только одного — чтобы ты была официально моей.
Я закрыла глаза на секунду.
Потом открыла.
— Это худшее и лучшее предложение в истории человечества.
— Тогда?
— Тогда сначала спасаем корпус, Громов. А потом вернемся к вопросу о твоем психическом здоровье.
Он рассмеялся.
По-настоящему.
Первый раз за этот вечер, наверное.
И я поняла:
вот для этого и приходят.
Не только целовать.
Не только любить.
А еще и вытаскивать друг друга за шиворот из самых темных часов.
Глава 23
Мы вернулись домой в третьем часу ночи.
И нет, это не была та романтическая ночь, которую обычно рисует женское воображение после признаний, объятий и внезапных предложений руки, сердца и официальной прописки в мужской душе.
Мы ехали молча, обсуждали стратегию, спорили о формулировках, звонили то юристу, то Саше из фонда, то кому-то из пресс-службы, и к дому подъехали в том особом состоянии усталости, когда мозг еще работает, а тело уже хочет лечь где угодно, хоть в прихожей на коврике.
Но я была счастлива.
Как бы безумно это ни звучало.
Потому что никогда еще не чувствовала себя так правильно рядом с мужчиной — не на ужине, не в красивом платье, не в поцелуе, а именно в работе локтем к локтю, в общем “мы”, в живом партнерстве против мира.
Это оказалось куда интимнее любой страсти.
Уже в доме, когда мы тихо поднялись на второй этаж, стараясь не шуметь, Матвей вдруг остановился в коридоре и взял меня за руку.
— Что? — шепотом спросила я.
Он посмотрел на меня в полумраке так, что сердце сразу сбилось.
— Спасибо.
— Опять?
— Да.
— Я ведь просила…
— Знаю. Но сейчас все равно скажу.
И прежде чем я успела возмутиться, он наклонился и поцеловал меня.
Не жадно.
Не резко.
Медленно.
Нежно.
С усталостью и таким количеством чувства, что у меня внутри все моментально стало мягким.