Лиза смотрела настороженно.
— Совсем?
— Сегодня — да. А дальше… если захочешь когда-нибудь увидеться, это будет только твое решение. Не мое и не ее.
Вот.
Вот так и надо было с самого начала.
Девочка кивнула.
И я увидела, как у нее из плеч ушло напряжение.
Матвей протянул руку.
Лиза поколебалась секунду.
Потом вложила свою ладонь в его.
— Ты молодец, — сказал он тихо.
— Я ничего не сделала.
— Ты выдержала очень трудный день. Это уже много.
Она вдруг посмотрела на меня.
Потом на него.
И спросила:
— А Арина останется?
Время остановилось.
Я почувствовала это почти физически.
Матвей медленно повернул голову ко мне.
И в его взгляде было все:
любовь,
усталость,
страх,
надежда,
и тот самый вопрос, который я откладывала уже слишком долго.
Ну что, Арина?
Отсидишься дальше в “мне надо подумать”?
Или все-таки выберешь?
Я встала.
Подошла к ним.
Опустилась рядом, так что мы оказались почти на одном уровне.
И сказала:
— Если вы оба меня примете, то да. Я останусь.
У Лизы задрожали губы.
Она бросилась ко мне с таким облегчением, что я чуть не расплакалась вместе с ней.
Матвей обнял нас обеих.
И вот в этот момент — втроем, на полу детской комнаты, после тяжелого дня, сложного прошлого и слишком многих страхов — я вдруг абсолютно ясно поняла:
никакого идеального момента для семьи не существует.
Не бывает так, чтобы все были исцелены, готовы и безупречны.
Не бывает красивой стартовой картинки без боли, прошлого и уязвимости.
Семья — это не когда не страшно.
А когда страшно, но ты все равно говоришь:
я остаюсь.
Позже, когда Лиза наконец уснула, а дом притих, мы с Матвеем стояли на террасе.
Ночь была прохладной.
Пахло соснами.
Где-то далеко лаяла собака.
Я держала в руке чашку остывшего чая и смотрела в темноту.
— О чем думаешь? — спросил он.
— О том, что ты втянул меня в какой-то эмоциональный ураган.
— Неправда. Ты сама туда вошла.
— Тоже верно.
Он встал за моей спиной.
Обнял.
Прижался щекой к моему виску.
— Ты жалеешь? — спросил тихо.
Я улыбнулась.
— О чем именно? О том, что влюбилась в невозможного мужчину с дочерью, домом, фондом, бывшими, инвесторами и драмой на квадратный метр?
— Да.
— Нет.
Он выдохнул мне в волосы.
— Хорошо.
— Но есть условие.
— Какое?
Я повернулась к нему лицом.
— Больше никаких предложений руки и сердца посреди финансовых катастроф.
— Жестоко.
— Я серьезно.
— Тогда только посреди обычных катастроф.
— Матвей.
— Что?
— Я тоже хочу за тебя замуж.
Он замер.
Просто замер, как большой сильный мужчина, которого вдруг наотмашь ударили счастьем.
— Повтори, — попросил он хрипло.
— Нет. Я уже ученая. У тебя потом будет невыносимо самодовольное лицо.
— Оно уже есть.
— Знаю.
— И что теперь?
Я подняла руку, показала кольцо.
— Теперь, господин архитектор, нам придется строить не только детскую, но и всю оставшуюся жизнь.
Он улыбнулся той самой редкой, настоящей улыбкой, от которой у меня до сих пор подкашивались колени.
— Значит, строим.
И поцеловал меня.
Не как женщину, которую только что добился.
Не как невесту из красивой сцены.
А как человека, которого выбрал домом.
Глава 27
Если бы кто-то сказал мне год назад, что я однажды проснусь в доме Матвея Громова, в его спальне, в его футболке, под его тяжелой рукой на талии, и первой моей мыслью будет не “какого черта”, а “лишь бы Лиза не заболела снова”, я бы посоветовала этому человеку меньше пить на ночь.
Но вот она я.
Проснулась раньше будильника.
Лежала тихо.
Слушала дыхание мужчины рядом.
Смотрела, как сереет рассвет за шторами.
И чувствовала это странное, почти хрупкое счастье, которое не обрушивается фейерверком, а медленно растекается теплом по телу.
Дом жил иначе, когда в нем появлялись привычки.
Моя чашка рядом с его кофемашиной.
Плед, который я оставляла в гостиной.
Заколка для волос на тумбочке.
Список покупок на холодильнике, написанный двумя почерками — моим и Лизиным, причем у Лизы слово “мармеладки” всегда было подчеркнуто дважды.
Я официально не переехала.
Но фактически — уже да.
Моя квартира все еще существовала.