Щербинин увидел Кима в луговой пойме, подумал, что это сон, обрадовался ему и тому облегчению, которое наступило, когда он увидел Кима с деревянными вилами в руках, а видение не пропадало, и он уже не думал, что это сон, потому что сам он стоял рядом с сыном и тоже подавал на омет, а неподалеку сгребали сено Ольга, Глаша и Юрьевна. Семен Ручьев, муж Юрьевны, подвозил на лошади копны к омету, а на омете стояли, принимая навильники, Чернов и Яка Мытарин. Все они были молодые, и Щербинин был молодой, такой же, как Ким, но он не удивился этому, только подумал, что Семена здесь не должно быть: Щербинин сам хоронил его.
— Ты же умер, — сказал он Семену, — откуда ты взялся?
— Воскрес! — засмеялся Семен, разворачивая лошадь.
— А мою мать там не видел? — спросил Щербинин.
— И мать видел и отца — в раю оба. А помещик Бурков в аду. Он хотел в рай пролезть вместе с Вершковым, да апостол Петр не пустил. Ты, говорит, эксплуататор.
— А Вершков в раю? — рассердился Щербинин. — Это же его сыновья мою мать сожгли, и меня он топором чуть не зарубил.
— Ему амнистия вышла, — сказал Семен. — С неделю побыл в аду, а потом апелляцию написал всевышнему, и перевели в рай. За страдания. Тебя, говорит, ссылали, ты искупил вину, два раза не наказываем.
Щербинин возмутился небесному беззаконию и хотел сказать, что этот вопрос он пересмотрит на сессии райсовета, но тут Ким показал на тучу, тяжелую, лиловую тучу, перепоясанную белым пенистым рукавом:
— Давай довершим, отец, а то пропадет сено.
И с омета Чернов с Якой кричали о том же.
Щербинин подцепил на вилы чуть не всю копну, которую привез Семен, но поднять не мог, позвал сына:
— Ким, помоги, не видишь, что ли?
— А мне кто поможет? — огрызнулся Ким и рывком поднял навильник, понес к омету, но не удержал и уронил его на спину отцу.
Щербинину стало душно, тяжесть пригнула его к земле, он не мог разогнуться и сбросить со спины сено не мог, ноги дрожали от напряжения, а сверху кричал Яка:
— Быстрее, быстрее, чего копаетесь!
— Сними хоть половину, — попросили хором Юрьевна и Глаша.
— Половину можно, — согласился Ким и снял вилами часть копны с правой стороны.
Стало еще хуже, тяжелее, Щербинина повело влево, и он падал и не мог удержаться.
Глаша проснулась от его хрипенья, вскочила, повернула его на спину:
— Андрюша, Андрюша, очнись, родной, что с тобой?!
Щербинин не отозвался, хрипел, неподвижный, безгласный.
Глаша нашарила впотьмах выключатель на стене, включила свет.
Щербинин лежал с перекошенным лицом, потный, белый и хрипел, выдувая пену на посиневшие губы. Глаша испуганно подула ему в лицо, как захлебнувшемуся цыпленку, взлетели надо лбом седые его волосы, но Щербинин не отозвался, не откликнулся. Глаша в отчаянии стала хлестать его по щекам, чтобы привести в чувство, потом кинулась за нашатырным спиртом, сунула пузырек ему под нос, ничего не добилась, бросилась к телефону.
Дежурная сестра из больницы долго выспрашивала ее, не понимая со сна, что случилось, потом сказала, что сейчас пошлет за врачом и шофером, через часик приедут.
— Он же умирает! — крикнула Глаша, но сестра уже бросила трубку.
Врач Илиади приехал через полчаса.
Глаша стояла на коленях у постели Щербинина и дула ему в лицо.
Старый Илиади отстранил ее, завернул Щербинину веко здорового глаза, пощупал пульс, потрогал левую руку и ногу. И сказал непонятное:
— Инсульт.
Потом сделал укол и добавил со вздохом:
— Паралич левой части тела.
— Он умрет? — прошептала Глаша чуть слышно.
— Не знаю, — сказал Илиади. Подумал, посмотрел на ее большой живот, вздыбивший ночную рубашку, потом добавил: — Выживет. Собирай, повезем в больницу.
— Он умрет? — повторила Глаша громче.
— Не думаю, — сказал он, уже сердясь. — Мы, старики, живучие.
V
Утром, едва закончилась планерка, в редакцию зашел Межов, которому звонил Колокольцев: подготовлено выступление в газете о почине соседей, надо подписать. Межов удивился. Он не давал согласия на выступление, а если бы и дал, то написал бы статью сам. Колокольцев сказал: вопрос согласован с Балагуровым, ты авторитетный человек, молодой, растущий, а писать ты скоро не напишешь — понимаем, строительство фермы, посевная на носу, не до статей.
Межов зашел в общую редакционную комнату, снял шапку и присел у стола Кима, осматриваясь. Редакция показалась ему неуютной, слишком дымной и тесноватой: звонят телефоны, заходят люди, сосредоточиться невозможно.