Оглядываясь сейчас назад, Баховей с удовольствием видел, что путь его был труден, но честен и прям. Как и путь его наставников. Сейчас, он понимал и завершивший жизнь поступок Николая Межова, и драму Андрея Щербинина, сумевшего остаться самим собой. Не понимал только, почему Щербинин так сурово обошелся с ним и взял в попутчики Балагурова. Или он, Баховей, стал другим, переродился?
До сих пор слышался обидно несправедливый упрек-обвинение Щербинина: «Ты не коммунист, Роман. Был коммунистом, а теперь не коммунист». Такое может сказать лишь Щербинин.
Но если не делать поправку на обычный для него перехлест, кем же останется Баховей, просто человеком? Тогда каким?
Он погасил в пепельнице окурок и уткнулся лицом в подушку.
Честен он или подл? Вопрос звучит чудовищно применительно к себе. Никогда он не был подлым, не ловчил, не хитрил, не обманывал из личной или какой другой корысти, не предавал близких, не был услужлив с начальством, не заражен карьеризмом. Он давно мог бы работать в обкоме — звали еще в тридцать восьмом, — но Баховей отказался. И после войны опять звали, настаивали даже — не согласился, чувствовал свой потолок, не хотел занимать чужого места.
Честолюбив он, тщеславен, скромен? Однозначно не ответишь. Но и скромнягой он не был. На каждое предложение обкома поехать в отстающий район отвечал согласием и давал слово подтянуть, вывести район в передовые. И подтягивал, выводил. За время работы первым секретарем он узнал шесть районов, почти все правобережье области, и побывал в двух левобережных. Честолюбив, потому что не мог плестись в хвосте.
Герой он или трус? Герой — это слишком громко, но трусом он никогда не был. Во время коллективизации и раскулачивания ни разу не сдрейфил, в войну неизвестно как уцелел: о его храбрости и бесстрашии в полку ходили легенды, Веткин знает. И боевые ордена зря не давали. Дважды хотели представить к Герою, но первый раз он воспротивился сам, потому что полк понес большие потери, хотя и не по его вине, а второй раз успех полку обеспечил взвод Веткина, чудом обезвредивший минное поле в районе наступления — все лавры великодушно были отданы ему.
Нет, не был он тщеславным и трусом не был. Никогда.
А Щербинин?
Что Щербинин?
Ты же мог за него заступиться!
А что бы дало это заступничество?
Неизвестно, что бы дало, но заступиться было необходимо, ты его хорошо знал.
Ну и что? Николай Межов тоже его знал, а что получилось?
Да, но он все-таки заступился, он боролся до конца, а ты струсил. Да, да, струсил!
Баховей поднялся, закурил новую папиросу и стал ходить по комнате. Взад-вперед, взад-вперед. И все убыстряя шаги.
Допустим, что так, но это был единственный случай в моей жизни, первый и последний. Человек, к несчастью, наделен всеми качествами, и бывают минуты слабости, когда он не может противостоять ходу событий. Бывают, бывают, ты не однажды доказал это.
Не было больше ничего!
Не было, говоришь? А вот Марья твоя. Не любишь ведь ты ее и никогда не любил, а женился, живешь, за домработницу ее держишь, за ординарца.
Неправда, женился я по любви.
По моде ты женился, а не по любви. Осуществил смычку работника партаппарата с ударницей. Она же передовой трактористкой совхоза была, веселая, смазливая, глаза сверкали как у Фени Цыганки. Ты и встречался-то два или три вечера, а потом женился. Не хотел ты разбираться в своих чувствах, некогда тебе было.
Это так, времени для себя действительно было мало.
Для себя! А о ней ты подумал? Глаза, которыми ты восхищался недели две, скоро потухли, стали смирными, покорными — ты снял ее с трактора, разлучил с товарищами и подругами и не ввел в новый круг, в свой, потому что Марья была недостаточно грамотной, чуждой вашим заботам, но она оказалась неплохой домохозяйкой, и это тебя вполне устраивало. Так сказать, обеспеченный тыл. Марья не изменит, Марья вырастит сына, Марья никогда ни в чем не упрекнет и будет содержать в чистоте твое уютное гнездо. Очень удобно для человека, занятого делами и свободного от семьи.
Ну, свободным от семьи я никогда себя не считал.
Да, ты был в общем не таким уж плохим семьянином. В войну ты выслал Марье свой аттестат, довольствовался самым необходимым, но не считал грехом жить с телефонисткой, с санинструктором.
Я три с лишним года рядом со смертью был. Я хочу разобраться во всем, хочу быть объективным… Прожито почти шестьдесят лет, за плечами большая жизнь, я видел много самых разных людей, в том числе и негодяев, жуликов, дураков, карьеристов, добропорядочных мямлей, неспособных отстоять себя и свое дело. И еще я видел настоящих людей, умных, смелых, твердых, до конца преданных своему делу. И эти люди считали меня своим товарищем.