— Сам ты недоразвитый, если корень Мытаринский на тебе кончается, с пустой бабой живешь, с глупой. Учит: «Перемените место работы… в коллективе веселей»! — Яка сказал это визгливо, передразнивая невестку, хотя голос у ней был не визгливый, а грудной, сочный, как у Зои. — Мне на ваш коллектив тьфу! — и растереть.
— Ты вот за кулака не признаешь себя, отец, а злишься и рассуждаешь по кулацки. Дай тебе волю тогда, и стал бы кулаком, хозяйчиком.
Это уже был не первый разговор. Чуть ссора, и оба хватались за это кулачество, как за оружие, с разных концов.
— Не пойму, чего ты хочешь?
— Чтобы ты помалкивал со своей судьей. А то: коллектив, новая жизнь, колхоз! Пороть бы тебя, Степка, пороть сыромятными вожжами, а ты в председатели, хоз-зяин… Иди с глаз моих, пока цел!
— Глупо-то как, ты же старик и…
— Уйди, говорю, поганец! — Яка остановился и повернулся к нему, сжав кулаки в двойных варежках.
Степан махнул рукой и пошел обратно. Яка поглядел ему вслед, постоял и пошел за ним: вспомнил, что поблизости работает пельменная, можно царапнуть стакан-другой «белого». Или самогонки ахнуть у вдовы Кукурузиной. Она злую гонит, «черной тучей» рыбаки прозвали. А может, к Ваньке опять затулупиться? Вон какая там четверть осталась, поди, и убрать не успели. Не надо было вздорить с ним перед уходом, зря обидел мужика, хотя слишком уж довольный он был. Что он сейчас делает?
В проулке, недалеко от пельменной, на него чуть не налетела дурацкая какая-то машина: четыре лыжи, а посередке колесо вертится. И грохочет, дымит.
Яка успел посторониться и в вихре снега разглядел счастливого Сеню Хромкина, божьего человека.
XI
Семья Черновых к вечеру была в сборе и перед ужином завершала свои дневные дела. Сам Чернов мастерил внучке Аннушке из газеты пароход, Марфа в очках довязывала ему новые варежки, Нина и Борис Иваныч, недавно возвратившиеся из кино с дневного сеанса, читали: Борис Иваныч учебник истории, Нина письмо от мужа.
Сидели все на кухне — здесь и уютней, и электричество идет только на одну лампочку.
— В отпуск не сулится? — спросила Марфа.
— Весной, — сказала Нина, вся горячая от волнения, не отрываясь от письма. — «Очень соскучился по всех, но особенно…» В общем, говорит, во сне вижу… Хмелевку, командир обещал отпустить, если сдаст по всем дисциплинам на «отлично».
— Чего сдаст? Аль там школа?
— А я почем знаю.
— Весеннюю поверку, — сказал Борис Иваныч, разворачивая на столе вклеенную в учебник карту… — Для ракетчика это построже школы.
— А он поплывет, если на воду посадить? — Аннушка теребила за рукав деда, разглядывая пароход на его коленях.
— Поплывет, — сказал Чернов. — Как же не поплывет, когда пароход. Намокнет только скоро.
— И утонет?
— Не должно. Бумага вроде бы не тонет. Давай спробуем..
— Давай.
— А ты поменьше мучного ешь, — посоветовала Марфа дочери, — и ужинать перестань, больно уж ты сдобная, всходишь как на дрожжах. Титьки вон из платья лезут, а сзаду-то как две подушки.
— Мама! — Нина залилась по шею краской, оглянулась на брата. Борис Иваныч сидел за столом над книжкой, будто не слышал.
— Чего вспыхнула, оглядываешься? Не чужие! Следить за собой маненько надо. А то до замужества каждый час перед зеркалом, а вышла — и умываться перестала. Вы что это там творите, лиходеи?! — Марфа вскочила, бросила вязанье на лавку и устремилась в чулан, где Чернов с Аннушкой испытывали в тазу бумажный пароход. Воды налили всклень, и она звучно выплескивалась на пол. — Счас же вон отсюдова! Ишь изваздали мне всю куфню! Пошли, пошли! Ох, господи, что старый, что малый… Иван, нешто не протрезвел?
— Не шуми, бабка, не пугай нас. — Чернов вывел за руку Аннушку с мокрым пароходом в другой руке, пошел с ней в горницу, щелкнул там выключателем. — Мы его у галанки высушим, разгладим, и опять он хоть куда.
— Чуть не утонул, — сказала Аннушка грустно. — Бумажный, что с него взять. Возвратившись из кухни, Марфа опять взяла вязанье, а дочери приказала собирать ужин. Борис Иваныч встал и ушел со своей книжкой в горницу вслед за отцом — пока готовят стол, успеет дочитать. А после ужина математику надо приготовить, химию.
Борис Иваныч осенью, сразу по возвращении со службы, хотел уехать в город на завод, — там у него товарищ-однополчанин работал, — но потом уступил настояниям стариков: ты-де у нас последний сын, подожди годок-другой, обглядись после армии, школу закончь, если в город надумал. Были бы старшие с нами, не держались бы за тебя, иди, а то один с фронта не вернулся, другого на самый Урал черт занес, третья и четвертая городскими стали, домой только праздничные открытки присылают да карточки внучат. Вот еще Нина уедет, и совсем одни останемся.