«Не важно – кто я. Важно – где я…»
Не важно, кто я. Важно – где я.Что это – матрица, идея,галлюцинация, кино?Представь, Теург включает ящики видит мир ненастоящий,где все мы умерли давно,но продолжаем тяжбы, дружбы;позавтракав, идём на службу,испытываем похоть, стыд,перебинтовываем раны,пока зевает у экрана,да что зевает – просто спитпотусторонний наблюдательв своей космической кровати,набив сферический живот…Иерофанты и профаны,мы в брюхе у Левиафана.Изображение плывёти очертанья Ниневииразмыты. Впрочем, башни, рвы ивнушительный фрагмент стенывсё ближе… А потом всё дальше.Не разберёшь – экран погашен,Теург ли, выспавшись, темнит?
«Внутри кита мерцает Ниневия…»
Внутри кита мерцает Ниневия,волшебный град с Ионою внутри.Текут сквозь пальмы улицы кривые.А во дворце беседуют царио чудесах, мутациях и кварках…
В аквариумах толпы неспроста:там бьются рыбы на железных палкахи умирают с именем Христа.
Что ни пиши небесная контора,Иона жив, а значит, свитки Торыперебирает возле гаражас пылящеюся яхтой на колёсах,с которой, было время, гневным боссомобрушивался он на горожан.
«Всегда хотелось спать, а бодрствовать не слишком…»
Всегда хотелось спать, а бодрствовать не слишком.И с каждым новым сном всё глубже будто быпод воду уходил, а там – дома и вспышки.И ржавый пароход пускает из трубы,что разноцветный дым, причудливых рыбёшек.И водорослей лес за городом шумит.И ты идёшь по дну. Вздыхаешь, но идёшь ведьи превышаешь вдруг положенный лимит.Тебя несёт наверх, а наверху всё то же:дома и вспышки, дым из толстых бурых труб —штампованная явь, под чьей прозрачной кожейслучайные черты с тебя к утру сотрут.
«Спать ложишься, сбилось одеяло…»
Спать ложишься – сбилось одеяло,надо бы поправить – нету силподниматься с мягкого диванау сновидца, севшего в такси,едущее в город запредельный,населённый странными людьми…Между водокачкой и котельнойнабирает скорость и летитзверь-машина, шашечки теряя,огибает блочные дома…– Надо бы поправить одеяло.– Знаешь что? Поправь его сама, —говоришь, выныривая в явь ты,чтобы снова провалиться в сон.По Земле гуляют космонавты,и висит над ними, невесом,лунный шар, переболевший оспой.Ты и сам в скафандре – что-то с воз —духом, как оно бывает послеавианалёта. А со звёзд,раздвигая тучи дождевые,смотрят люди в город-шапито.Не поверишь, все они живые.Надо бы поправить… Только – что?
«Ляжешь на спину, руки под голову…»
Ляжешь на спину, руки под голову,и лежишь, и не можешь уснуть.Пролетят ли почтовые голуби,Горлум за ногу схватит – не суть,ибо всё это, милый, химеры лишь,даже бодрствуя, не разберёшь,где реальность, в которую веруешь,если веры в тебе ни на грош;если сам ты трёхмерной иллюзиейна диване распластан в ночи,досаждаешь насупленной Музе ли,добиваешься мнимой ничьимеж гранатовым садом из виселици парадным фасадом, покалжереальности с мордами лисьимиводят за нос тебя, дурака.
Флигель
Башня
Жрица
Жрица любви в красной комнате ждёт студента,тощего итальянца в пиджачной паре.Парня зовут Ромео, её – Джульетта;это звучит насмешкой, но так совпало.Вот он вошёл: короткая стрижка, голосс лёгкою хрипотцой, под глазами тени…В восемь утра соитие – это голыйзавтрак для тех, кто в силе, для тех, кто в теме.Вскоре они становятся осьминогом.После Ромео курит спиной к Джульетте,сизым дымком окутанный, спорит с Богом.Бог говорит, что давно уже не в ответеза человека. Бог говорит, что умер,позже воскрес, но чинить этот мир не станет.Бог говорит, итальянца убьют в июле,Жрица же выйдет замуж, рога наставитвздорному старикану с лицом химеры…