Чёрный заяц
В тот вечер ты Поплавского читала,качалась в паутине гамака.А в небе цвета закалённой сталисгущались грозовые облака.
Закатывалось медленное солнце.Дождь собирался с духом, шёл не шёл.На даче у Петровых пел Высоцкий,а Глотовы смотрели телешоу
«Пусть говорят», хоть не о чем давно им…И в сумрачный воздушный коридорвползали голубые змеи молнийи вас с Поплавским загоняли в дом.
Дрожали стёкла, вышибало пробки,под глазом ветра тучи рос синяк.И чёрный заяц прятался в коробкеиз-под кроссовок, брошенных в сенях.
«Дождь шумит и смерть легка…»
Дождь шумит и смерть легка,легче беглого кивкастарика-соседа.Он скончался по веснеи пришёл ко мне во сне.Это было в среду.
Закурили и во двор.Состоялся разговор,сотканный из пауз,междометий, звуков му…Отчего же, не пойму,я не просыпаюсь?
Усмехнется старый чёрт,намекая – всё течётмеж артритных пальцев.Всё течёт, моя душа.Жизнь прошла и смерть прошла —поздно просыпаться.
«Дремлет в погребе мышка-норушка…»
Дремлет в погребе мышка-норушка.Над осинником дождь зачастил.Из часов выезжает кукушкаи обратно въезжает в часы.Что-то дачное, что-то такое —томик Чехова, яблоки, чай…Невозможно прожить бестолковейэтот вечер с чужого плеча.И толковей прожить невозможно —до того он невнятен и сер.Из часов выезжает таможня,начинает досматривать всех.Полистает тяжёлую книжку,съест два яблока, скажет: «Ну что ж,забирай погребальную мышку,проходи за шлагбаумный дождь».Видишь, машет клешнёй ли, рукоюв двух шагах, на другой стороне,за дождя вертикальной рекоюто, чему и названия нет?
«Я живу вне себя, ощущая…»
Я живу вне себя, ощущаябеспредельность подземной страны,дрожь росы на цветках иван-чая,частый пульс застарелой вины;вечный зов электричек глубинных,перекличку солдат на плацу,пятна света на лицах любимых,но сводимых к чужому лицу.Там растёт мегаполис кошмара,и пустеет кольцо деревень;жгут костры удальцы и клошарысамых неблагородных кровей…Облетает по осени веткость.Расплетаются змеи венка.И выносит меня на поверхностьуходящая в небо река.
«звёзды превращаются в цветы…»
звёзды превращаются в цветыраскрывают конусы бутонови сгорают листья у ветлыпод густым дождём из электронов
на душе становится темнейв голове же ветер, но не сильныйноволунье, паводок тенейптичий форум, тонкий писк крысиный
затыкает уши человеки глаза зажмуривает крепковспыхивает, словно фейерверки молчит, как сломанная скрипка
«Тяжелеют бабочки людей…»
Тяжелеют бабочки людей,падают, не справившись с полётом,под свинцовой лейкою дождей,парковой фальшивой позолотой…Птичий день, расписанный по нотам,гаснет на сиреневой воде
муторных каналов городских,по которым тени побежали.Свет течёт из чёрных глаз тоски,растворяется за гаражами.Там пустырь, разбитые скрижали,ржавый трактор, доски и пески.
Щёлкнет клювом фотоаппарат,обернёшься – вот ты и попался…Высыпали звёзды на парад;каждая указывает пальцемна луну, закрашенную красным,где всю ночь лунатики горят.
«На газоне искусственном к полночи…»
На газоне искусственном к полночивырастают горластые сволочи,начинают молоть чепуху.Свет неверный, окно запотевшее —всё какое-то, знаешь, нездешнееот стиха, понимаешь, к стиху.
Мир озвучен, раскрашен и выстрадан,но легко устраняется выстрелом —на собачку нажми и проверьтак ли это, ведь есть ещё опция,что Господь над тобой посмеётся иотопрёт потаённую дверь.
Ты войдёшь и присвистнешь: «Приехали!»Свет неверный, к окошку прилепленный;грибовидная вилла во мху,а над ней косяками, отарамиэлегичные звёзды янтарныеот стиха, понимаешь, к стиху.
«Стоят дома. В домах горят огни…»
Стоят дома. В домах горят огни —возможно, это души, ведь ониогонь и есть. Возможно, это лампы.А во дворах скамейки и трава,и ветродуй, качающий права,и шум дождя, и тени косолапы…Всё это ты выстукиваешь наклавиатуре: жёлтая стена,багровый лист, сиреневые струи.Всё это появляется из ни —откуда, распадается на дни,садится на расставленные стулья.И ты уже не в силах различить,где сон, где явь. И на руку нечист,Лукавый передёргивает карту.«Да будет свет!» – хохочет он, и светстучится в окна и, сходя на нет,теряется за двадцать пятым кадром.