Памятник
Я проникаю в двадцать первый век,иду к окну и вижу то, что вижу:тяжёлый низ, воздушный синий верх,а между ними – облака и крыши,
за горизонт плывущие гурьбой.И вот уже проносится, сверкая,архангел с водосточною трубой —такое впечатление, такая
нелепая картинка, извини…Два пальца образуют букву «V»,но обойдёмся выставленным средним;
мужик в окне, дела его – табак:возможно, это внедорожный знак,возможно, это памятник посмертный.
Демонтаж
Хотя нас не было нигде,дрожало небо цвета охры,и проникал осенний деньсквозь занавешенные окнав квартиру, ставшую чужой.Там пела женщина фальшиво,чертила в воздухе ножом,которым рыбу потрошила,невидимые письмена.В гостиной лаяла собачка,и мальчик с профилем слона,ей вторя, ползал на карачках…
Висел балкон над пустотой,и пустота сгущалась в серыйпортал, засыпанный листвой,соединявший двор и скверик,площадку детскую и тукофейню сумрачную, где тысадишься на свободный стули демонтируешь всё это.
«там больное дерево стояло…»
1
там больное дерево стоялои другое дерево цвеловыступало из воздушной ямысамолёта белое крылобабки на скамейке толковалиа скамейка к Господу плыладребезжали красные трамваижёлтый диск царапала иглаа точнее, шпиль Адмиралтействавсё происходило как во снепоначалу было интересножаль, что я запомнить не успелрастворяясь в воздухе стрекозьемчто случилось, но скорей всегометеором сон прошил насквозь яна глубокой стадии его
2
дождь идёт как будто так и надомашет заоконною рукойгде-то на задворках Ленинградав мезозое город был такойбыл да сплыл по дождевой воде онвместе с динозаврами, дружокнакрывает лапой старый демонзолотой сияющий флажоксетку линий василеостровскихпарк Победы, Витебский вокзал…бьёт крылами ящер мезозойскийпадая в затопленный Сезам
«Осенний лист, что старый каббалист…»
Осенний лист, что старый каббалист,откинувшийся в кресле, криворотый.И тот, и этот слышат резкий свиств мерцающих сосудах-сефиротах.Возможно, это ветер-соловей.И если ветер – северный, конечно,отчаянных разбойничьих кровей,летящий исключительно по встречной.Подняться бы, но нет у старикани сил, ни даже стимула подняться.Обняться бы сквозь смерти и векас листом осенним – желтолицым братцем.Старик ему годится в праотцы.Противоречу сам себе? Нисколько.Они по гороскопу Близнецы —я и составил оба гороскопа.Да будет прочен наш триумвират(глубокий старец, жёлтый лист и автор),под грохот ливня в четырёх мирахнесомый судном мёртвых аргонавтов.
«Красиво умереть не запретишь…»
Красиво умереть не запретишь,но легче умирать обыкновенно,как будто цепенеешь и летишь —не по порядку, а одновременно,хватая воздух посиневшим ртом,и видишь или думаешь, что видишьне свет в конце туннеля, а фантом:корабль-призрак, строящийся Китеж.Да, проще некрасиво умереть,дрейфуя среди датчиков и трубок,как если бы участвовал в игре,кто из соседей первый станет трупом;как если бы соседом был ты сам,которому собою приходился,внимающему страшным голосамс таким несокрушимо олимпийскимспокойствием, что хочется на бис.Жаль, ни души в партере или где там,когда эфирным облачком ты изтого, что было отражённым светом.
Пружина
Он смотрит на жену, а видит джинна.Джинн весь в огне, глаза что янтари;на плечиках висят нетопыри,а вместо позвоночника пружина.
Она глядит на мужа, видит фавна,синантропа в костюме из лозы.Он пьян давно, в высокие шузыкопыта упакованы, и явно
на волю рвётся напряжённый уд…Проходят дети мимо грязной кухни,где папа с мамой меж собою трут,кипит бульон, и свет белёсый пухнетнад горкою сушёного инжира,покуда распрямляется пружина.
Спальня–2
Живые и мёртвые
«Какие сутки ничего не пишешь…»
Какие сутки ничего не пишешь,лежишь под пальмой, смотришь в небеса.Там облако с хвостом павлиньим пышным,оно отводит в сторону глаза,как будто знает что-то о тебе, ноделиться этим знаньем не спешит;свернуло хвост, башкой мотает белой,бок золотыми нитями прошит.Зайдёшь в соцсеть: котята, некрологи.Свой собственный читаешь некролог:мол, шёл такой-то, умер по дороге,вознёсся к Богу, нажимаем ОК.А ты не умер, разве что для мира.И море Средиземное к тебеподкатывая, словно на шарнирах,витийствует о жизни и судьбе.