«Шли да шли, проваливаясь в снег…»
Шли да шли, проваливаясь в снег,человек и мёртвый человек,говорили жестами друг с другом.Шли да шли по пояс в тишинев деревушку к детям и жене,привыкая к эллипсам и дугамна молочной плоскости листа.А потом один из них устал(остаётся выяснить – который);ты иди, товарищ, говорит,где-то там звезда твоя горит,и контора пишет всей конторойписьма счастья почерком жены.Все мосты за нами сожжены,лишь клубится снежными кругамитихий час снаружи и внутри,но висят над плоскостью, смотри,крохотные птички-оригами.Стало быть, однажды запоют.Ты иди на север и на юг,всё равно – Элизиум ли, Мордорвызревает в льдистой кожуре.Ты иди, иди к своей жене,там поймут – живой ты или мёртвый.
«Летиция маневренною птицею…»
Летиция маневренною птицеюлетит во сне над городом фарфоровым.И чудо-город машет ей, Летиции,зелёными руками-светофорами.Когда-то светофоры были красными,но всё течёт и, стало быть, меняется.Летиция над скоростными трассами,над ледяной озёрной умывальницей;над лесопарком всклоченным искрящимся,над садом обезноженным заснеженным…Летиция, похожая на ящера,наполненного воздухом разреженным.Она летит и в самую нелётную,в густой пурге, над океаном Времени.Вот только воздух обжигает лёгкие,дырявит их невидимыми дрелями.А где-то там, внизу, в больничном корпусевыходит врач из кабинета-ящикаи видит, как сидит на стуле, сгорбившись,мать пациентки, превращённой в ящера.Врач говорит: «Надежд на излечение…»Тушуется, буксует в сослагательном.И мать даёт добро на отключениеот аппарата, ставшего летательным.
«Мне приснилось, меня больше нет…»
Мне приснилось, меня больше нет.Оказалось, что это взаправду.Тускло светятся диски планети охотятся львиные прайды.Пролетает рысак над стернёй.Зарастает осокой болото.За Великой Китайской стенойдремлют воины из терракоты.Цой на Первом поёт: «Пожелаймне удачи…»А из дому выйдешь —во дворе гумилёвский жирафкнигу Судеб читает на идиш.Ноги в стороны, грудь колесом,голова упирается в тучи.Говорит, что досматривать сонбесполезно. И бьётся в падучейстайка звёзд над фабричной трубой.И проносится поезд без днища,заметая следы за собойпогремушкой снабжённым хвостищем.
«А как вышел пепельный четверг…»
А как вышел пепельный четверг,наступила чёрная суббота.Я как раз смотрел на фейерверк,сидя за штурвалом самолёта.На мобильный Господу звонил:абонент всё так же недоступен.Лунный заяц воду в ступу лил —не толки ты, заяц, воду в ступе!Всюду грозовые облака,зона турбулентности, наверно.К револьверу тянется рука —в смысле к зажигалке-револьверу.Входим в штопор, падаем на дно.А куда же падающим падать?Фейерверк закончился давно —сноп огней, метафора на память.
«Ты приехал на поезде, дальше – провал…»
Ты приехал на поезде, дальше – провал(то ли пьянствовал, то ли склероз),да и поезд не поезд, а ржавый трамвайбез сидений, дверей и колёс.Подъезжая, ты спрыгнул на полном ходу,даром что никудышный ходок.И у спящего зрителя в первом рядупо спине пробежал холодок.А мгновением позже взорвались миры,и по вспыхнувшим рельсам лучейпролетел над воронкою чёрной дырызлополучный трамвай и исчез.Гог обнялся с Магогом, налил ему чай:«Дело плохо, товарищ Магог…»И напуганный зритель во сне закричал,покидая горящий вагон.
«Просыпаясь, похмельный юнга вопит: “Земля!”»
Просыпаясь, похмельный юнга вопит: «Земля!»Зажигается над постелью звезда морская,сфокусировавшись на корпусе корабля,голубые волосы распуская.Что случилось? А что случилось, и кто сказал,что оно случилось? Не спруты же и не скаты.Юнга ходит по скользким доскам, глядит в глазакапитана, что опоясан змеёй каната,молодых матросов и старых морских волков;видит, как их души кричат в соляных кристаллах:«Помоги, братишка!»Акулы, почуяв кровь,подплывают ближе, толкаются, бьют хвостами.Сколько ж надо выпить, чтоб выжить в такой беде?Раздувая жабры, работая плавниками,юнга движется аки посуху по нигде,как последний непотопляемый могиканин.