«Шёл Иуда по лунному парку…»
Шёл Иуда по лунному парку,ликом тёмен, но душами светел.И его полинявшую майкупузырил налетающий ветер.Люди, камни, о чём вы молчите?Звери, травы, не ждите ответа…Три души у Иуды, Учитель,и одна из них точно бессмертна.Страшен город, похожий на чудо,луна-парк-лупанарий. Однаждыты войдёшь в его воду, Иуда,и умрёшь от мучительной жажды.Станет небо пронзительно-синим.Год две тысячи двадцать какой-то.Где бы веру твою ни носило,смерть с компьютерной смотрит иконки…Ты проснёшься, чтоб больше не сниться;задымится последнее солнце,и Енох на своей колесниценад Масличной горой пронесётся.
«Ты не бойся, говорит, не бойся…»
Ты не бойся, говорит, не бойся.В прошлой жизни я и сам боялсявысоты, тарантулов ли, босса,непреодолимых обстоятельств;человека со свинцовым перстнем —он мне (помнишь?) снился на Белградской…Но теперь мы снова будем вместе.Здравствуй!
Я принёс печенье, продолжает,пастилу брусничную и кольца —аккурат за зеркалом лежали.Ну чего ты плачешь? Успокойся.Может, лучше стол накроем к чаю?Извини, что страшный и небритый…Кто бы знал, как сильно я скучаюгод за годом в зеркале разбитом!
«Смотрит Оккам, бритву навострив…»
Смотрит Оккам, бритву навострив,в зеркало и видит в нём Окка́ма,вязы, францисканский монастырь,дождь, летящий косо или прямо;прямо или косо – не поймёшь.Красный дождь, сквозь зеркало летящий.– Отчего он красен, этот дождь?– Оттого, что он не настоящий.Отсекает Оккам двойника,шепчет поминальную молитву.И дрожит окка́мова рука,стиснув окровавленную бритву.Я забыл, где Оккам, где Окка́м,лишь бурлит меж мёртвыми листами,барабаня в зеркало-капкан,красный дождь, никак не перестанет.
Отражения
Вот зеркало кривое для героя,в котором отражаются сараи,фабричный корпус, голова коровы,локомотив под винными парами;девятка бубен, круглые печати,портал, ведущий в лавку скобяную;любовница с борцовскими плечами,похожая на бабу надувную.
Она стоит на кухне, подбоченясь,жену напоминая, между прочим.Выпячивает разом грудь и челюсть,заканчивает фразу чем-то оченьфольклорным – это эвфемизм, конечно.Она сама, что зеркало кривое,в котором отражается колечкос фальшивым изумрудом, теневоеправительство из давешней брошюры,крестовый туз, гусиная печёнка;веснушчатые руки дяди Шуры —она тогда совсем была девчонкой…
Имея дело с пресловутым дядей,любителем нимфеток и покушать,глаза отводит в сторону читательи затыкает вянущие уши,соскальзывая в зеркало кривое(как выбраться из текста ни старался),где тычется во что-то неживое,заполнившее время и пространство.
«Сказать по правде, были и просветы…»
Сказать по правде, были и просветы.Вот молодость. Была она? Была.И я гулял по Невскому проспектуи не кривился, глядя в зеркала.Водил красивых барышень в киношку,не говоря о большем, говоряо том, как осыпались понемножкузасохшие листы календаря.Пил с ангелом, а песни пел с подонком —я их тогда вообще не различал.И если отступался каждой долькой,то только от заветов Ильича.Да, было время, я летел в трамвае,проваливался в мысленные рвы,слегка соприкасаясь головамис химерою, лишённой головы.Мы разливали прямо из канистры,когда заголосили тормоза,и цинковые мальчики цинизмавпечатались в кровавые глаза.
Девять жизней
В первой жизни я родился мёртвым,а вторую с третьей пропустил.И давай не будем о четвёртой,стёршейся из памяти почти.Пятая запомнилась частями:листья в лужах, остов каплуна,орки с выдвижными челюстями,марсианских беженцев волна…Господи, как медленно расту яна сквозном кармическом ветру!Посещал в шестой одну шестую:там забальзамированный трупна центральной площади разлёгся,вызывая ливень или снег,и шаланды, полные вольвокса,заплывают в окна по весне.Всё смешалось – датчики и даты,яйцеклетки, цепи ДНК,но в седьмой я точно был солдатом —роботом, похожим на жука.Помню, дивный гриб над нами вырос,мир накрылся огненною Ж,и восьмую я провёл как вирус,а девятой не было уже.