«Жили порознь, а думали – вместе…»
Жили порознь, а думали – вместе.Пролагали нехитрый маршрут.Посещали воскресные мессы,соблюдали шаббат и кашрут.
Или то, скажешь ты, или это;что-то автор рассеянным стал,словно вышел за рамки сюжетаили смотрит в волшебный кристалл.
А в кристалле чего не бывает,а в кристалле не видно ни зги,разве только снежинки летаютв пустоте, да и те из фольги.
Но случается тихое утро,и по светлой окружности сновчасовая спешит за минутной,а минутная валится с ног
и ложится мечом между нимипод будильника хохот и свист…И садится спиной к героинеошарашенный протагонист.
Всё пытается взять себя в руки(худо-бедно, а в брюки он влез)и, впечатан в сетчатку старухи,покрывается инеем весь.
«Она скользила по оси абсцисс…»
Она скользила по оси абсцисс —невидимой, однако достоверной,над крытою верандой, если внизвзглянуть. Потом над улицей – примернов двух с половиной метрах от земли,смущая припозднившихся прохожих…И выходил из гавани зимыпустой трамвай и плыл ошую тоже.И одесную расступался сквер;там тополь левитировал облезлый.И падал снег (и был он тёмно-сер)и пальцы отмораживал болезный.
Сомнамбулой, лежащей на спине,покачиваясь на волнах воздушных,глаза открыла женщина, но незаметила прижатое к подушкелицо, принадлежащее кому?Любовнику, супругу, незнакомцу?Ему же снилось – он идёт к окнуи валится, сворачиваясь в кольца;становится узорчатой змеей,окутанной пьянящей дымкой серной.И параллельным курсом под землёйперетекает в мир четырёхмерный.
Дачное
Шмель летит или толстая пчёлка,нарезает круги над Вечоркой.На Вечорке варенье стоит —земляника, открытая банка.Забирается в будку собака,мордой в лапы уткнётся и спит.
Комары позудят и отстанут.Игроки, накурившись, расставятофицеров, царей и солдатна доске чёрно-белого мира,и затикает солнце, что мина,превращаясь в багровый закат.
Во второй половине июляжизнь прекрасна и воздух из тюля,а едва упадёшь на постель,заскулит заполошное эго,ослеплённое яркостью снега,оглушённое лязгом костей.
«Из пункта А выходит поезд…»
Из пункта А выходит поезди едет в некий контрапункт.Так начиналась эта повесть,которую сочти за трудпрочесть, а впрочем, нет, не стоит.И так всё ясно: поезд, ночь.Мужик, уставший от историй,на нижней полке (ты точь-в-точь)покачивается, печален.Напротив – девушка с веслом.Они беседуют за чаемо том, что умерли весной;о том, как ждали на вокзале,в руках – пустые рюкзаки,о том, какие под глазамибывают страшные круги…Что ж, мы и сами умирали,дрожали, сидя у окна.А поезд мчался по спиралииз контрапункта в точку А.
Мячик
Шёл, фонари считая, думал:на пятом Таню обниму.А Таня притворялась дурой,хотя и сохла по нему;изображала недотрогу,косилась в сторону… Но вотсидит и смотрит долго-долгона округлившийся животв своей квартире на Софийской,идёт на кухню, пьёт кефир;ждёт мужа – усики и фиксы,а в голове всё тот же фильмпрокручивают что ни сутки:подъём, автобус, служба, дом…Он ненавидит эту суку,кладёт под жало валидол;тоскует, выгнувшись в кроватимонументальной запятой.В четверг – серебряная свадьба,рукой подать до золотой.Два внука – девочка и мальчик.Два серых старческих лица…
Смотри, как тонет в речке мячик,как он захлёбывается.
Окурок
Зажигалка, затяжка, дымок струёй…Птичий город летит, голося.Кучевые чернильными монстрамипожирают замешкавшихся.Пляшут тени в окне занавешенном.Собирается с силами дождь.Если хочешь, добей пересмешника,но не радуйся, если добьёшь.«Это небо, оно не для чайников», —говорит неофиту аскет.Сигарета утешит молчальника,превратится в бычка на доске.Он стоит на краю, обливаетсясмертным потом, боится упастьв облетевшей листвы усыпальницуили в урны зловонную пасть.Красноглазый, с лицом перекошеннымзаметался в давильне подошв…Если можешь, добей своё прошлое,но не жалуйся, если добьёшь.