Он проснётся с криком. И, рядом сидя,фараон его спросит: «Сынмой возлюбленный, что ты такое видел?»И Иосиф ответит: «Сны».
«После Нового года у них продолжается старый…»
После Нового года у них продолжается старый.Снега нет. Ветра нет. День похож на футляр от гитары;он слегка залоснился и замер в медвежьем углу.Персонажи скучают. А что им ещё остаётся?Головами качают. Включают подсветку эмоций.Диалог состоит из «ага», «огого» и «угу».
Огого – это «сильно». Ага и угу – «как обычно».Черно-белая фильма: субтитры, цензура, кавычки.Это Мёбиус с лентой зашёл погостить и отжёг.Персонажи, вставая, роняют слова и запчасти.И под треск киноплёнки дрожат на клеёнке две чашки.И под каждой из них образуется липкий кружок.
Начинается снег. Дышит в спину разбуженный ветер.По экрану ползёт что-то среднее между медведеми бастардом гориллы… Дублёр, задушив двойника,говорит в микрофон о превратностях киноискусства.После Нового года у них обостряются чувства,но дождавшись финала, мы видим одни облака.
Отражения–2
Зеркало смотрит в зеркало. В каждом из них стоитнекий субъект, лет 50 на вид,может, и 90, черты-то стёрты.Есть вероятность – юноша он ещё.Зеркало смотрит в зеркало, всё течёт.Трудно сказать, кто тут живой, кто мёртвый.
В сдвоенных отражениях, в дублях днейгород в своём скольжении всё бледней,и сквозь него проступает такое нечто —впору бежать и прятаться, ибо скатившись за,не сбережёшь сознание и глаза, ежели ты нуждаешься в них, конечно.
Зеркало смотрит в зеркало, сделав скрин —шот оплетающей всякий предмет тоски,жажды чего-то большего или дажеменьшего, чем дано тебе, а дано:зеркало смотрит в зеркало, видит дночёрной дыры в отверстой груди пейзажа.
«У меня нет рта, и поэтому я кричу…»
У меня нет рта, и поэтому я кричу.Те, кто это слышит, лишаются лучших чувств,их немного; я не о чувствах – о тех, кто слышит,голосящих «чур меня!», взвинченных чересчур,говорящих «время придёт и спишет».У меня нет рта, и поэтому я молчок.Что ещё за время, нет его, дурачок.Жизнь твоя изменится, как ни бейся.Называй мя ангелом или бесом,я стою за каждым твоим плечом.У меня нет рта. Поворот винта:вот она, тотальная пустотаза манящей вывеской «All inclusive».Просочись сквозь дырчатые вратаи уйдёшь избавленным от иллюзий.
«Ты заставил героев выпить и выпил сам…»
Ты заставил героев выпить и выпил самв трёх не самых комфортных D, но какие были.Натянул на хмельную голову жуткий смайл —как тебя за такие фокусы не убилинетоварищи по несчастью, поскольку ктосогласится с тобой общаться, теург-ботаник,в электронной кровью забрызганный мониторпогрузившийся по макушку, что твой Титаник?Мы живём в виртуальном городе, млад и стар,зарабатываем очки, повышаем рейтинг.Аватара задушит вечером аватар,а наутро сияют смайлами – чисто дети…Я меняю женщин, стреляю с обеих рук,примеряю усмешку киллера, похоть фавна.Но однажды я доберусь до тебя, теург,и отправлю знакомым вирусам в виде файла.
«Открывая глаза в реальности номер два…»
Открывая глаза в реальности номер два,Смит становится Робинсоном, едвасунет ноги в тапки, спиной повернувшись к голойодалиске – как её, Айрис, Тесс?Вместо правой руки у Робинсона протез,незаживший шрам пересекает горло.Да, досталось ему, даром что спецагент,что всю жизнь за ним тянется шлейф легенд,что стреляет, не рефлексируя до и после…Вот стоит он, Робинсон, у окна,смотрит, как тяжёлые облаказаполняют внутренний двор посольства.
А в другой реальности номер два,Смит идёт по городу изо льдана границе Северной Катарины,силясь вспомнить, как он сюда попал.Изо рта с шипением валит пар,и дома, похожие на руины,обступают спящего с двух сторон.И висит над крышами дрон не дрон —что-то смертоносное из металла.Смит бежит в укрытие, вспомнив всё.А проснувшись, чувствует, что спасён,но лежит, не двигаясь, так устал он.
Ты сидишь на стуле в реальности номер три.Голова с похмелия, что трещотка,словно Смит и Робинсон там внутриподружились и посылают к чёртусвоего создателя; глушат спирт —вспыхивает жидкий огонь в гортани.